Kitabı oxu: «Сашка», səhifə 2

Şrift:

10

Тропа от вокзала легла к домам, обогнув бугор, на котором возвышалась школа. Светало.

Виктор шёл по тропе, сапогом касаясь осоки; смоченный росой, сапог перестал поскрипывать. Глянув на школу, Виктор ощутил тепло в груди: вспомнилось время, которое принесло ему любовь. «Милая, спишь, а я близко», – подумал. Вспомнил её в белом фартучке. И вспомнил, как около школы избил Васильева, который нагло лип к ней.

Показалась роща. Солнце покинуло горизонт и, словно росою омывшись, засияло. «Красота! Прежде не замечал…», – подумал Виктор. Подала голос пичуга, за ней – другая; и вскоре зашумела вся уже роща. Виктор шёл, вдыхая аромат трав, цветов.

Впереди показался дым. У березы стояла копна. «Ночью палили костёр», – подумал Виктор. И вдруг, точно током поражённый, замер, побледнел, пальцы руки его вдавились в ствол берёзы: под копной спали Ксения и Васильев. Необычно белыми показались ему голые бёдра супруги. Потрясённый, он на корточки сел. Полоска огня подползла к Сашкиной рубахе. Сашка зашлёпал ладонью по ней. Услышав шум, Ксения открыла глаза, и супруга своего увидела … Сашка посмотрел на неё. «Что с тобой?» – спросил и задрожал, взгляд её проследив.

Уходя, Виктор чувствовал напряжённые взгляды пары. «Убить обоих…». Но удержала мысль о сыновьях. Они-то ждут…

Пройдя картофельные кустики, он медленно, как дед, влез на крыльцо. Вспомнил про чемодан, оставленный у копны. Агафья Кирилловна в кухне одевала малыша. Виктор позвал её. Она, ахнув, подбежала.

– Сынок! Приехал, соколик наш. Вовремя ты: Ксюша отбилась от рук… Саша, глянь, кто приехал!

Виктор обнял младшего сына. Выбежал из комнаты старший сынок. Виктор обоих завертел, смеясь и вытирая ладошкой слёзы. И не заметил, как появилась Ксения. Поставив чемодан у порога, она тихо, словно ползла, подошла к Виктору и прошептала:

– Прости…

Он, вздрогнув, обернулся:

– Никогда!

– Прости, Витя… – заплакала. – Ждала, но тоска замучила… Сподличала, но ты прости. А я, клянусь, больше не допущу такого, скорей умру. – Голос надрывный, искренний.

Он сел на кровать. Она оказалась рядом. Повернувшись к ней, он наткнулся губами на губы, ловко подставленные.

11

Виктор то баловался с сынами, то был около жены. И все дни отмахивался от картины, увиденной у копны. Стал думать, что страсть по ночам – результат стресса. В голове металось: «Очнись! Не верь!»

Подошёл день отъезда. У Рязанцевых собрались гости. Отсутствовал лишь Рязанцев, вновь заболевший. В комнате поставили два стола, но лишней тарелки некуда было ткнуть, так постарались стряпухи. Василиса вертелась в кухне – то доставала из шкафа бутылки, то ставила обратно. Ефим сел напротив сына, помалкивал, щупал бородку и поглядывал через дверь на Василису.

– Нечаво, – махнул ей рукой, – подавай жидкость.

– Полины нет, – прошептала Агафья Кирилловна.

– Правда… – пробурчал Ефим. – Погоди! – повернул голову к супруге.

Та вернула в шкаф бутылки, не забыв выпить стакан водки.

– Вот и я! – вошла в дом, улыбаясь, Полина, с ней Зина, её дочь.

Полина у Агафьи Кирилловны старшая, ей тридцать пять. Но оставалась, как в юности, весёлой. Картофельный нос, искры в глазах – всё показывало на лёгкий характер. Оглядев гостей, она воскликнула:

– Всем здравия!

– И тебе, Поля! – пробасил Ефим. – Анна, Мань, Зинка, идите в ограду, нечего мешать!

Анна, фыркнув, Сашку подняла на руки, Зинке же, тринадцатилетней худощавой девочке, показала пальцем на Вовку, сползающего с печи; дети подались за дверь.

– В сторонку дальнюю провожаем, – поднялся Ефим. – Всех дождались. Старуха, подавай!

Поглядывая на супругу, Виктор подумал: «Оставлю одну, что-то будет…» Она думала: «Саша интересней Виктора, но мой ребят любит и меня всякую».

– О чём, Ксюша, думаешь? – спросил Виктор.

Она, вздрогнув, прошептала:

– Помни, Витя, ты нужен нам…– Может, в эту минуту поверила сама, что дождётся мужа как положено супруге.

В дверь всунулся Вовка. «Дайте конфет» – попросил. Ксения насыпала ему в ладони печенья и конфет. Ефим дрожащей рукой поднял стакан и произнёс:

– Выпьем за солдата, пусть дослуживает и возвращается!

– Полина, Ксения, поддержим! – пошатываясь, потянула через стол Василиса стакан.

«Выпили по первой, выпьем по второй…» – Агафья Кирилловна песню завела.

С улыбкой подпела Полина. А потом пели: «Скакал ка-а-зак через долину…» Эту же песню пели и детишки, пришедшие домой со двора: «По-заростали стёжки-дорожки, где про-о-о-ходили милого ножки». У Еремеихи язык перестал работать, она вышла на крыльцо.

Провожали Виктора Ксения, Ефим и Анна. Он поцеловал уснувших сынов; с порога махнула ему рукой Агафья Кирилловна.

Впереди шёл Ефим, за ним Анна, с чемоданом в руке. Она постоянно оглядывалась на супругов. Нарисовались на фоне неба вершины берёз, облитые лунным жёлтым светом: подошли к роще. Виктор вздохнул.

– Не вспоминай, – прошептала Ксения. – Глупость совершила… – И, добавила: – Слыхала, Сашка уехал.

– Не опоздали? – взволнованно спросил Ефим, подойдя к перрону.

– Половина первого, а поезд в час, – Анна присела на скамью, под часами.

– Витя в чужую сторонку уедет, – растрогался Ефим.

– У нас одна страна – советская, – возразила Анна.

– Цыц, коза! – шикнул Ефим. – Веду речь о земле, где родился наш Виктор, понятно?

Послышался гудок, ударил свет прожектора по рельсам; паровоз затормозил.

– Дождёшься ли? – Виктор глянул на Ксению.

Из репродуктора раздалось объявление о стоянке. Виктор облобызал отца, Анну, и Ксению:

– Всегда будешь в моём сердце… – прошептал он.

– Буду ждать… – шепнула она.

Он долго целовал опьяняющие губы. Поезд дёрнулся; Виктор прыгнул на подножку.

– Прощайте! – крикнул.

– Уехал…– сказала, всхлипывая носом, Анна.

Возвращались все молча. У ограды Ефим предложил Ксении:

– Зайдёшь? – с устатку тяпнем.

– Не хочу, – услышал.

12

Виктор со ступенек вагона долгое время смотрел на огни города. Проехали полустанок. Виктор вошёл в тамбур. Усатый проводник, заспанный, глянул на билет. «Подожди…» – вынес из каморки постель. Закрывшись в купе, Виктор постелил простынь. В чемодане поискал фото жены. Не нашёл: верно, забыл дома. Зато, всунутая в носок, оказалась в чемодане нераспечатанная бутылка водки. Достав сверток с кушаньем, он наполнил кружку. Вздохнув, выпил, и почувствовал приятное тепло. Немного пожевал и лёг. Постукивание колёс его усыпило.

Пробудился он от шагов в вагоне. За окном светились огни станции. Прочёл: НОВОСИБИРСК. В купе вошёл усатый проводник, переминаясь, спросил:

– Поспали?

– Отдохнул, – улыбнулся Виктор. – Выпьете? – предложил, видя, что усатый смотрит на бутылку.

– Можно бы, – промямлил тот. – Только служба, чёрт подери. А то б того…

– Службе не повредит, – сказал Виктор и опростал бутылку. – Вы присаживайтесь.

– Боюсь, одному не пойдёт.

– Представляете, – Виктор продолжил беседу, – бутылка оказалась в чемодане случайно.

– Доживаю пятый десяток, а ни одна бутылка не попала ко мне случайно, – сказал, улыбаясь, усач. – А может, когда попадёт…– Крякнув, он опорожнил кружку.

Вагон дёрнулся. Проводник посматривал в окно, жуя хлеб. В купе вошла женщина, с чемоданом и сумочкой. Опустив чемодан на пол, показала проводнику билет.

– Подумала, что вагон без проводника, – съехидничала, и добавила. – Еду до Москвы.

Виктор посмотрел мельком на попутчицу. Острый носик, большие глаза, подкрашенные брови и губы, букли легли на виски.

– Не скучно будет, – подмигнул Виктору усач.

Женщина решила переодеться. Виктор ушёл в тамбур, закурил. Сквозило, ветер обдувал открытую голову ему, в которой текли тяжкие мысли. Убегая от них, он поспешил в купе. Проводник разливал по стаканам заваренный чай. Вошла в купе лотошница. Виктор купил бутерброды – себе и даме. Она, поблагодарила за угощение, и спросила о цели его путешествия. Удовлетворившись ответом, открыла книгу, но то и дело поднимала голову на попутчика, видимо, желая знакомство продолжить. Однако Виктора не покидали думы о доме. После пары остановок появился усач.

– А что сидите по углам? Поиграем в карты?

– С удовольствием, – оживилась женщина.

– На столике неудобно, – сказал Виктор, и положил чемодан себе и усачу на колени.

– Ко мне обращайтесь – просто Евсеич, – сказал усач, доставая из кармана карты. От него пахло водкой и луком. – А вы кто? – глянул на женщину.

– Я? Просто Римма.

– А вы?

– Виктор.

– А кто дураком останется? – спросил Евсеич шутливо.

– Я останусь, – вздохнула Римма, стрелки бровей её поднялись. – Я редко играла.

– А я столько играл, сколько Витя на самолёте не летал, ха-ха-ха, – потешался Евсеич.

– К примеру, я не летала, – призналась Римма.

– Понял, не летали, – сказал Евсеич и показал шестёрку. – Как-то с парой играл, так супруга молодого человека, когда трижды проиграла, колоду в окно вышвырнула. Купил новую.

– Товарищ, не правильно кроете, – Виктор улыбнулся женщине.

– Этак не лезет, – подтвердил Евсеич и подкинул козыря.

– Осталась…– сказала, губы сжав, Римма.

– Сдавайте, – подал ей карты Евсеич.

– Я покурю. – Виктор почувствовал беспокойство.

Вышел в тамбур.

13

В кухню, где дремала на лавке Агафья Кирилловна, забежала Еремеиха:

– Поднимайся, сватья! – позвала. – Война! По радио сказали… С немцами!

Агафья Кирилловна встала и заморгала часто-часто.

– Как жить будем, сватья? – простонала Василиса.

– Тяжело будет… – Агафья Кирилловна подала голос. – Но враг не спихнёт с земли родной нас, больно глубоко в неё мы врылись, всё тут наше – пот и кровь.

– Так города отдают! – крикнула Василиса.

– Вернут! – сыновья драться пойдут – Васька, Витька и другие. Всё вернут, ничего не отдадут.

Запищал Сашка. «Неужели что-то понял?» – мелькнуло в голове у бабки мысль. Глянула – бог мой! – голова у малого в поддувале, он её тянет, попискивая. Бабка сама с трудом освободила ему вымазанную голову.

– От немцев спрятался? – достало сил пошутить.

Пришла Анна. Василиса уже убралась, причитая.

– Мама! – решительно сказала Анна. – Агафья Кирилловна повернулась к дочке. – Я еду на фронт!

– На фронт? – переспросила мать.

– Комсомольцы записываются добровольцами.

– А здесь фронту нельзя помочь? – подступила к ней мать. – На Ксюшку нет надежды, Семён болеет. И куда мне деваться с малыми?

– Комсомол направит, поеду, – Анна пожалела мать и сказала это не так решительно.

– Когда направит, тогда думать будем, – примирительно сказала Агафья Кирилловна. – Пойми, Анюта, и тут фронт, кто поможет солдатам, если разбегутся заводы?

– Говорят, мины выпускать будем.

– Мины не помощь?

– Помощь, мама, помощь, – смирилась Анна.

На Запад шли эшелоны с добровольцами и мобилизованными. Война в тылу создала тяжёлую обстановку. На привычную мирную жизнь, как вьюга на луг, налетело нечто страшное. «Война, война» – только и слышно было в городе. В это слово упирались, как в стену, улыбки и мысли горожан. Тень легла на сердца. Мечты, планы – всё на потом, а на сегодня одно осталось – помочь армии. Полуголодные, трудились горожане на предприятиях, и порой по две смены подряд.

Анна упала на постель.

– Болеет… – показал на неё пальцем Вовка.

– Все, Вовочка, теперь болеют, – сказала Агафья Кирилловна. – Кончится война, все и поправятся, и деда выздоровеет. – Улыбнулась.

Тяжёлые потянулись дни. Гитлеровцы приблизились к Москве. В шахтёрском городе замелькали фронтовые письма. Одно из них принесло горе соседке Агафьи Кирилловны. Соседка кричала, закрывшись дома. Слыша её вопли, пролила слёзы Агафья Кирилловна, шмыгали носами ребятишки. Наведалась к ней Василиса, но та дверь не открыла, только кричала: «Ой, убили сынка, ой, убили…» Анне не спалось. Придя с работы, она металась, как одержимая.

– Аня, не заболела? – спросила мать.

– Нет, жаль Женю, росли ведь вместе…– всхлипывая, ответила Анна. Опустив голову, она задрожала.

14

За рядами «колючки» врылся в землю наш полк, в котором служил Ерёмин Виктор. Землянка внутри пахла хвойными иглами. Виктору это напомнило ночёвки прошлые в тайге. Сунув ладонь под голову, он лежал на ветках. После ночных ползаний по тылам немцев приятно было немного расслабиться. Устал он за последние тяжёлые дни, которые на войне отмеряет не бумажный календарь, а пониманье, что судьба отмерила солдату ещё один, может, очень малый отрезочек жизни. «Влетит, однако…» – подумал он, припомнив происшедшее событие.

Группе разведчиков не удавалось долго добыть необходимого «языка», но, когда утащили немца, Виктор рассекретил группу. Не сдержался, когда разведчики наткнулись в темноте на землянку, куда ныряли офицерские немецкие фуражки. Приказав бойцам отвести подальше пленного, он вполз на бугорок, откуда кинул гранату в гадючье логово. «Фрицев» накрыл, но могли потерять пленённого, да и сами погибнуть. Хорошо, что обошлось, это успокаивало. «Зато многих гадов там уложил», – подумал Виктор, проваливаясь в сон.

Разбудил его грохот; вскочив, он бросился к выходу. Но далеко отбежать он не успел: раздался ещё взрыв. Виктора ударило взрывной волной. Глянул – на месте землянки воронка. И снова бабахнуло; Виктора откинуло в сторону и засыпало землёй. Кое-как выкарабкался. И почувствовал тишину. Только ноги ощущали дрожанье земли. Коршунами кружили вверху немецкие самолёты. Сгибаясь, Виктор побрёл по траншее и наткнулся на красноармейцев, спасавшихся от бомбёжки. Подсев к бойцам, он дрожащими пальцами слепил кое-как цигарку. Молодой солдат что-то сказал, поднося спичку. «Как рыба, открыл рот, а молчит», – подумал Виктор, и понял, что совсем оглох.

По траншее, пригибаясь, шёл офицер. Подойдя к Виктору, что-то ему приказал. Виктор не расслышал. Офицер посмотрел на него вопросительно. Понял, когда тот на уши свои пальцем показал. Офицер махнул рукой, приглашая Виктора идти вслед за ним.

У карты, в блиндаже, освещённом керосинкой, беседовали командиры. Виктор стал у порога.

– Ерёмин, подойди, – приказал полковник.

– Извиняюсь, не слышу, – откозыряв, доложил Виктор.

– Что со слухом? – крикнул полковник.

– Не знаю… после взрыва… – обрадовавшись, что расслышал командира, ответил Виктор. Его качнуло.

– Контузия, – покачал головой полковник, и крикнул: – Это ты, сержант, штаб фашистов накрыл?

– Кажется… Случайно…

– Молодчина! – похвалил полковник, улыбаясь. – Побольше бы таких нам случайностей! Поздравляю, представлю к награде. – Пожал Виктору руку.

Сашка смотрел с крыльца на девочку, открывшую калитку. Малышка, его увидев, подразнила язычком. И убежала. Жизненное пространство Сашки ограничено было пока старой кривой оградой. Главное событие в жизни его произошло совсем недавно, когда пацаны забрались в огород, а бабушка, – вообще-то, добрая: суёт ему хлеб в рот, – побежала за ними. Сашка от бабушки слышал, что папа воюет, и говорил тем, кто его обижал: «Папа игрушку привезёт, не дам тебе поиграть …»

Василиса вошла в калитку, неся конфетку в руке. Но, увидев что-то, возвратилась.

– Старик, подойди! – позвала мужа.

– Чего тебе? – спросил Ефим, хмурясь, но сошёл с крыльца; фартук сполз у него до колен.

– Кто-то отъезжает у Агафьи: чемодан у крыльца.

– Некому отъезжать, – возразил Ефим. – Может, прибыл кто.

– Побегу…

– На кого ребят покидаешь… – услышала она Агафью Кирилловну.

– Что стряслось, сватья? – спросила Василиса.

– Дочь уезжает… – сказала Агафья Кирилловна.

– Куда черти понесли? – выпалила Василиса. – В голову стукнуло!

Ксения металась из кухни в комнату, запихивая тряпки в сумку.

– На кассе сидит, – сама себе проговорила Василиса, – деньги на дорогу, видно, есть… Гляди, сватья, не потянули бы тебя с дедом, – обратилась к Агафье Кирилловне.

– Куда потянули? За что?

– А за то, – упёрлась Василиса. – Может, касатка чего натворила, а теперь дёру даёт. На кого сынов покидаешь, Ксюша? – Обратилась она к появившейся снохе.

– Перестаньте долбить! – крикнула та, и убежала в комнату.

– Змея подколодная, шипит, но стоит на своём… – бросила Агафья Кирилловна.

С сумкой в руке, выбежала из дома Ксения. Кинув на ходу: «до свиданья, напишу…», она сбежала с крыльца, чмокнула Сашку в щёку и, подхватив чемодан, засеменила к станции.

16

«За смелость и находчивость при выполнении задания командования, старшего сержанта Ерёмина наградить отпуском…» – объявил командир приказ перед строем бойцов. Сидя на заплёванном полу теплушки, Виктор вспомнил этот эпизод, понимая, что отпустили подлечиться после тяжёлой контузии.

До места добираться пришлось ему в товарняке. Бесконечные переформирования и стоянки утомляли. Только думы о Ксюше скрашивали ему дорожные тяготы.

Наконец добрался он до места. Солнечное утро встретило его золотом листьев. Пылила дорога. Минуя рощу, он вздохнул, вспоминая. Но, наконец, знакомый дом. Чувствуя себя уже другим, возмужавшим, он вбежал на крыльцо. Через минуту увидит её! Милая! Как скучал!

Войдя в дом, он наткнулся на карапуза, пытающегося закрыть заслонку печи. Из комнаты слышался храп; в окно билась, жужжа, муха. Сев на корточки, Виктор прижал малыша к себе, всматриваясь в любопытные глазёнки.

– Кочегарик мой… – прошептал.

Малый погрозил ему пальчиком:

– Тише, баба спит.

– Не узнал меня, сынок?

Выбравшись из объятия отца, карапуз потопал, переваливаясь, в комнату, там подкатился к кровати и потормошил Агафью Кирилловну:

– Папа мне игрушку привёз.

Агафья Кирилловна вскочила, засеменила в кухню, заахала, к Виктору прижалась, слёзы полились по щекам ручьями.

– Ладно, мама. Вы как?

– Нормально, только Ксюша бросила нас.

– Бросила… – сквозь зубы повторил Виктор, подумав: «Опять».

– Убралась… Ни слуху, ни духу, – отвечала Агафья Кирилловна. – Где живёт, не знаем.

– С ним? – спросил Виктор, голову сжав ладонями.

– Многое говорят, – ответила Агафья Кирилловна. – Кто говорит, что с ним, кто – одна. Варнак здесь крутился, теперь вот исчез.

Виктор вспомнил, как говорила, что больше не оступится. Поверил. А она притворялась. Актриса. Но убила по – настоящему…

Шли дни. Он подладил забор, ребят поласкал. И всё в молчании. Смотрели сквозь слёзы матери на него, предложили водки – отказался. Перед отъездом чуть оживился, когда младший забрался ему на колени. Проводил его до калитки Вовка. Искра блеснула в душе его, когда он прощался с сыном, но тут же погасла, и мгла заполнила ему душу.

Поезд подъезжал к станции. Показались крыши домов, озарённые ранними лучами солнца. А в душе у Виктора не кончалась ночь, и мучило сожаление, что его друзья-товарищи в земле, а он, истерзанный ударами в спину, жив. Держась за брезент площадки, он смотрел на мелькающие шпалы. Поезд сбавил ход, мелькание шпал замедлилось. Он стал считать их, боясь пропустить хоть одну. Пальцы руки его вцепился в брезент.

– Солдат, что с вами? – голос в тамбуре.

«Что со мной? Нет опоры… То есть, зыбкая, как этот брезент. Какой смысл держаться за него? Никакого смысла…». Пальцы его разжались, повисли руки.

Поезд остановился, скрежет сопроводил торможение, грохнули буфера.

– Зарезало, ой… – крик из тамбура.

К вагону собрались пассажиры поезда.

– Я видел, – волнуясь, сказал мужчина в жилетке. – Стоял меж вагонов, дурно было, что ли? Смотрю – исчез…

– Солдат, мать его…– выругался гражданин в пенсне. – Фашиста бить надо, а он что…

– Войны испугался, подлец! – поддержал его паренёк в шляпе.

– А ты почему не на фронте? – сквозь толпу продрался проводник, в руке его фонарь, которым он осветил мёртвого. Рядом с ним сотрудник милиции. – Тебя спрашиваю, молодой человек? – напирал проводник, направляя на шляпу свет.

– У меня бронь! – выкрикнула шляпа.

– Броня, говоришь? А у него орден и медали, а ты его подлецом! Кто таков? – не отступал усатый проводник, которого звали – просто Евсеич.

Шляпа затерялась в толпе. Охали женщины. Евсеич стоял, молча, переминаясь с ноги на ногу.

– Встречались…– наконец сказал, комкая фуражку. – Правильный был человек, безоговорочно кружку водки мне отдал.

– Вы, вдобавок, знакомы? – спросил человек в пенсне.

– Знакомы, и без добавок, – не глядя ни на кого, изрёк Евсеич. – Человек богатой души был, звали Витя.

Возвратившись к вагону, он ткнул фонарь на ступеньку и направился к вокзалу. Проводнику знакомому буркнул:

– Помяну.

Подошёл другой проводник.

– Куда он? На поезд опоздает.

– Знакомого зарезало, помянуть хочет.

– Обязательно опоздает… Помню, бабка корзину с яйцами грохнула, когда лезла к нему в вагон, так он и тогда с досады выпил хорошо и на поезд опоздал.