Kitabı oxu: «Сашка», səhifə 3
17
Ветер тащил над землёй сухие листья, а по небу – тучи. Начались дожди. По дорогам потекли ручьи, в низинах рисуя лужи. Горожане с головой погрузились в будни, думая об одном: надо помочь Красной армии.
На предприятии, где работала Анна, норма поднималась баснословно; рабочие не понимали, как столько сумели они выпустить продукции. Проводимые ранее утром и вечером пятиминутки, ограничились утренней пятиминуткой, выходных не было.
Как-то в полдень прозвучало объявление по репродуктору: «Всем на собрание!». Из цехов и подсобок по заводскому двору потянулись к главному корпусу рабочие. Анна шла в толпе, где лица казались печальными. С ней шла подруга, Неля.
– Ох, Неля, разговаривать и то трудно мне, вздохнула Анна.
– Не заболела?
– Устала… а ещё долго нам стоять у станка…
– Выдержим.
– Выдержим. Мы, комсомолки, беспартийным должны показывать пример. Если не выдержим мы, так и Бурыгина Люська не выдержит.
– Много работаем, большая фронту помощь. Правда, Аня?
– Правда, только чтоб фашистов изгнать, надо делать ещё больше деталей, только сил нет, по две нормы и так делаем, даже Люська за полторы отчиталась. Придумать бы аппарат, чтобы усталость снимал.
Перешёптываясь, подруги вступили в главный корпус. На большой площадке мостового крана столпилось начальство завода: директор – седой заводчик, Захарыч, здесь же главный инженер, Ирина Фёдоровна – пожилая женщина, и старший мастер, дядя Паша. Внизу шумела толпа. Захарыч стянул с головы фуражку. Наступила тишина.
– Ребятки с батей. Болеет он. А мама у Поле, – прошептала Анна.
– Товарищи! – раздался голос директора. – Заводу адресована телеграмма Центрального комитета партии. – Он поднёс к глазам лист и прочёл: – «Товарищи рабочие, работницы и инженерно-технические работники! Центральный комитет В.К.П.Б. поздравляет коллектив с выполнением плана поставки фронту необходимой продукции. От руководства Коммунистической партии, и командования Красной армии примите благодарность. Смерть фашистским оккупантам! Центральный комитет В.К.П.Б.» – Директор, глянув на толпу, дополнил: – Подписали товарищи Сталин и Калинин!
Сказанное родило бурное рукоплескание и выкрики ура! А директор добавил:
– Товарищи! По случаю поздравительной телеграммы поступило предложение – сегодня укоротить смену на час.
Послышались аплодисменты.
– Товарищи! – аплодисменты прервал звонкий голос Анны. – Про что сводки говорят? Фашисты у столицы. Поймите, товарищи, из-за нехватки нашей продукции погибнуть может на фронте много советских солдат … – голос её сорвался.
– Правильно говорит… – послышался голос из толпы.
– Я от коллектива другого и не ждал… – смахнув ненужную слезу, заключил директор.
Народ повалил из корпуса. Краны и станки заработали, запыхтел паровозик, толкая вагоны к погрузке.
Подруги шли домой, ступая сапогами в грязь.
– Неля, идти на танцы? – спросила Анна.
– Надо бы, – сонно ответила Неля.
– Заходи ко мне, гляну, как отец.
В натопленной избе Анну встретил Семён.
– Здорово, тятя!
– Здорово.
– Вкусно пахнет! Пацаны как?
– Накормлены, дрыхнут.
– Немного полегчало? – Анна с благодарностью взглянула на отца.
– Нет, дочка, – сморщился Семён. – Но под нож ложиться страшно: зарежут. А ты поешь и отдыхай.
Перекусив, Анна стала разглаживать платье. Пришла подруга. Белый, мокрый от дождя локон, кокетливые ямочки на щеках, голубые глаза, грудь волнами – всё подчёркивало ослепительную красоту.
– Какая красавица! – изумилась Анна. – В спецодежде не заметно… Отбоя от молокососов не жди.
– Хватит, Анюта… – покраснела Неля. – Красота – это пустяки.
– Пустяки? Но из них жизнь складывается, – по-взрослому возразила Анна. И детским голосом: – Тятя, побежала!
– Не стану закрываться, но долго не гуляй.
Моросил дождь. В Доме шахтёров заиграл оркестр.
– Неля, я туфли забыла…– вдруг спохватилась Анна.
– С тобой всегда что-то… – огорчилась Неля.
– Сама сбегаю за ними, а ты потанцуй, – предложила Анна.
– Аннушка, хорошо знаешь, что не останусь без тебя.
– А мне танцевать расхотелось, и вообще на танцах думаю о тех, кого немцы пытают, и тогда мне стыдно становится.
– Понимаю, почему ушла в субботу с танцплощадки.
– Может, и поэтому, так что напрасно ты разозлилась тогда на меня.
– Я не разозлилась, было грустно: Валерка не пишет.
Домой подруги шли молча. Анна ни с кем не дружила, а Неля с Валеркой хороводилась давно. Анна помнит, как на свадьбе сестры Валерка на Нелин палец надел кольцо золотое. Услышала, как Валерка шепнул: «И мы скоро свадьбу сыграем». Просто сказал… А Анюте любовь казалось другой. Мечты девушки были прекрасны!
– Пока, Аня, – у калитки Неля обняла подругу, как в мирные времена.
18
С утра сыпал снег, но в полдень выглянуло солнце, снег подтаял; потемнели дороги, крыши домов. Но к вечеру снова полетели белые пушинки.
– Ишь, закрутило! – высказалась Василиса, зайдя в дом Рязанцевых и стряхивая с головы снег. – Сват, здорово!
– Здорово… – буркнул Семён, не настроенный болтать.
– Сват, подлечили тебя, али наоборот? – опохмелившись, Василиса молчать не собиралась.
– Подлечили, – бросил Семён.
– Хорошо, что отказался от операции… – баба придвинулась к нему. – Помнишь Селантьича? Зарезали его в больнице.
– Чего языком мелешь! – психанул Рязанцев. – Ему восемьдесят было, таких больница уже не лечит.
Донёсся хохот малышей; Вовка пихал с постели Сашку, тот падал на пол, и оба смеялись. Вдруг меньший заголосил. Вовка прикрылся одеялом. Василиса поспешила в комнату и склонилась над внуком, но тот замолчал, и, обежав старуху, ткнул голову Семёну в колени.
– Чего от бабки бегаешь, отшельник? – дед погладил малыша по голове.
– Она пьяная, – всхлипнул Сашка
– Гляди-ка, – возмутился Семён, – гнида, а судит.
– Не гнида… – промямлил малыш.
– Ладно, не гнида, – усмехнулся дед. – Вова! – крикнул, – где бумага, что принесла почтальонка?
Вовка зашлёпал босоного по полу и принёс конверт. Василиса, подержав его, вынула листок с печатными буквами.
– Похоже, бумага важная, но не вижу без очков.
– Агафьевны одень, – предложил дед.
– Не по глазам, сват, истинный бог, не вижу, – отложив очки, сказала Василиса.
– Дай-ка мне! – протянул руку Семён. – Когда-то читал…
– Прочитай как-нибудь, – заёрзала нетерпеливо Василиса.
– Пы-хы, – начал дед разбирать буквы, – ры. – Лист задрожал в руке. – Что за буква, не помню.
– Это буква кы.
– Так-так, – потеребил Семён бородёнку, – кы, говоришь? Получается пы-хы-ры-кы…
– Когда вырасту, – встрял Вовка, – пойду в школу и все бумаги перечитаю.
– Это нескоро, – отрезал Семён. – Пошёл к чёрту, читальщик!
– Сходим к Кузнечихе? – дочь прочитает, – предложила Василиса.
– Нечего бродить, – буркнул Семён, и сунул конверт под клеёнку.
– А бумага важная.
– Может, права…– согласился Семён, подумав. – Пойдём…. Вовка, принеси! – крикнул.
– Чего принести?
– Иду к Кузнецовым, а ты не знаешь, что принести?
Вовка метнулся к печи и принёс Семёну валенки с калошами. Тот, кряхтя, засунул босые ноги в них.
У дома Кузнецовых с крыльца мела снежок девочка лет пятнадцати в старом пальто и сапогах.
– Вы к-к нам? – заикаясь, спросила.
– Галя, прочти бумагу, – попросила Василиса.
– Прочту, п-роходите в избу.
Все прошли в кухню.
– Где мамаша? – поинтересовалась Василиса.
– На р-работе: хлеб д-дают на карточки; в магазине не дают, – объяснила, запинаясь, Галя.
– На карточки? Без денег, что ль? – спросил Семён.
– За д-деньги и на к-карточки.
Отворилась дверь, вошла, смахивая с платка на голове вороха снега, Агафья Кирилловна.
– Правильно сказали, что у соседки; чего внуков оставил одних? – напустилась она на деда.
– Погоди, Агафья, собрались мы читать бумагу, – сказала Василиса и протянула лист девочке. – Читай же.
«П-похоронная, – начала читать, заикаясь, Галя. – Ерёмин Виктор Ефимович, одна тысяча д-девятьсот девятнадцатого года р-рождения, тринадцатого сентября одна тысяча д-девятьсот сорок второго года на станции Юрга скончался после наезда пассажирского поезда. Горвоенкомат. Город Юрга»
Все умолкли, ошарашенные. Первой рот открыла Василиса:
– Нет Вити… – голос, как будто из могилы.
– Отмучился, – плача, прошептала Агафья Кирилловна. – Не вынесла душа, руки на себя, видать, наложил, сиротами ребятки остались, куда деваться мне теперь с ними…– Последнее сказала, причитая.
– Государство поможет, – буркнула Василиса.
Понуро расходились родственники по домам. «Бессердечная, – подумалось Агафье Кирилловне. – Потеряла сына, а слезинки не проронила».
Время шло, но ощущенье беды не покидало семьи. Агафья Кирилловна склонялась к внуку младшему, поглаживала голову с короткими волосиками. Анна плакала, укладываясь спать. На работу шла с опухшими глазами. Подруга Неля сказала, что так может и ослепнуть. Анна обещала не плакать, но только увидит племянников, ещё не понимающих, какой утратою их судьба наделила, так забывала об обещании. И надломилась её душа: ещё недавно активная комсомолка, превратилась она в тихоню. Ефим с Василисой горе топили в пьянстве.
19
Зимы сибирские суровые: то мороз, то вьюга. Но детям холода нипочём! Играют на улице, в старой одежде, голодные, кричат и хохочут. Словно смеются они над зимой, над голодным детством. Взрослые же, лишь только смех детский услышат, улыбаются, и легче им становилось от понимания: нужно вынести невзгоды: есть ради кого!
По улице двигалась колонна пленных немцев. Анна и мать, накинув платки, вышли во двор. Немцы были смешны – закутанные в тряпки, они хлопали себя руками, пытаясь согреться. Один немец голову накрыл кителем, а когда поравнялся с домом Рязанцевых, то извлёк из кармашка зажигалку; повертев её, закричал: «картошку! картошку!».
– Глядеть больно, – вздыхая, сказала Агафья Кирилловна, показав немцу пустые ладони.
– У меня нет жалости к ним! – ответила Анна. – Кто их звал?
– Подневольные они, лучше скажи: кто гнал их сюда? – проговорила, покачав головой, Агафья Кирилловна.
Колонна заполнила улицу. «Может, и Васька ходит так у немцев» – рассматривая колонну, подумала Агафья Кирилловна. И защемило сердце у неё, вспомнив, что давно нет письма от Васьки. Как будто поняв ход дум её, Анна сказала:
– Василий бы в таком случае перегрыз горло конвоиру.
Мать с благодарностью посмотрела на Анну, почувствовав гордость за сына, которого дочь сделала героем. Зашли в дом. Агафья Кирилловна сунула в печку поленья. Анне сказала:
– Возьми хлеб, он в столе, ты не ела.
– Возьму, – ответила Анна, открывая стол. – Нет ничего…– Махнула рукой, глянув на племянников. – Я не голодная.
Сашка боком подошёл к бабке и приткнул рот к её уху:
– Баба, хлеб Вовка съел, а мне дал только чуток, – показал на кончик пальчика.
– Бессовестные! – зашумела Агафья Кирилловна. – Тётю оставили голодной. А ты лежишь, не мог приглядеть! – накинулась она на Семёна. – Я-то забегалась, второй день хлеб не везут, простояла зря. Чего молчишь?
– О чём говорить? – буркнул дед Семён из комнаты. – Хлеб на деньги дают, на карточки не дождёшься.
– Так давай деньги, пёс, чего прячешь? – с собой не унесёшь в могилу!
– Сама скорее сдохнешь! – хриплым голосом ответил старик, трогая карман.
– Щупаешь! Как уснёшь, отрежу карманы! – закричала Агафья Кирилловна. – Не моешься по месяцу, а раздеться вон боишься! Деньги прячешь, а жрать садишься! Ни стыда, ни совести!
– Не вымогай, сука, прибью! – заорал, трясясь в постели, Семён.
Вечерело. В печной трубе засвистел ветер.
– Ума не приложу, как дальше жить, – проговорила Агафья Кирилловна, натягивая носок младшему внуку на ножку.
– Баба, мы куда? – спросил малый, шмыгнув носом.
– Отвезу к Полине, может, возьмёт.
– Куда в стужу потащишь! – донёсся голос деда.
– Не твоё дело!
Закутала бабка в одеяло внука, посадила в сани. И потащилась к станции, наполненной беспрерывными гудками. Навстречу подул ледяной ветер. Агафья Кирилловна ладошкой размазала по щекам слёзы. Перед станцией дорогу пересекли железнодорожные полотна; дальше дорога обогнула озеро, скованное льдом. Чтобы прикрыться от ветра, бабка спустилась с насыпи. Но глаза продолжали, как и прежде, слезиться. Подумала, что это уже от нервов. И тогда на неё нахлынули воспоминания о прошедшей жизни, но только мат мужа и вспомнила.
– Не замёрз, Саша? – посмотрела она на внука. – Не замёрзли ножки?
– Глазки замёрзли, – раздался голосок.
– А ты закрой их, ничего не видно.
– Не буду закрывать! – прокричал Сашка. – Я зайку увижу.
– Ну, гляди, гляди. – Старуха попробовала возвратиться к воспоминаниям, но беседа с внуком отвлекла её, и она начала думать, как станет просить Полину подержать у себя внучка.
20
Завершался третий год войны. Василий служил на миноносце «Нахимов» механиком. Команда корабля ненадолго ступала на берег – чтоб пополнить запас продуктов и боеприпасов. И снова корабль отправлялся на задание – бить фашистов на просторах Чёрного моря. И много вражеских судов легло на дно морское после смелых походов корабля.
И вновь «Нахимов» устремился на задание. Всматриваясь вдаль, нёс вахту штурман Константин Назаров. Плотный, роста невысокого, стоял он словно без движения, но неуловимым движеньем его рук судно направлялось к цели.
На палубу вышел механик. Не узнать Ваську Рязанцева в высоком, плечистом молодце. За ним вышел на палубу его друг, Фёдор, тоже высокий и очень крепкого сложения. Покуривая, они смотрели на просторы моря. На горизонте показалась белая полоса, она росла.
– Туман надвигается, – сказал Рязанцев.
– Ох-хо-хо, моя вахта скоро… – грустно проговорил Фёдор.
– Что с тобой? – спросил Василий. – О чём печалишься?
– Всё о том же, – пробасил Фёдор, – не могу выспаться. – А вообще-то тревожно…
– Про твою печаль наслышан, – сказал, усмехаясь, Василий.
– Видишь ли, Вася, медведем не зря меня дома прозвали: летом ничего, а зимой тянет спать, как медведя.
– Пересиливай сон, не маленький.
– Ни один медведь не пересилил спячку, если ему не мешают.
– Тут немцы помешают, – сказал Василий.
На судно продолжала надвигаться белая масса; на расстоянии нескольких метров ничего не было видно.
– Скоро зона опасная, а такой стоит туман, – заметил Василий.
Но стало светлеть, показались волны и вверху клочок синий.
– Васька, подлодка! – ахнул Фёдор.– Показалось… – прошептал Василий. – Не вижу… А на мостике всё увидели: корабль рванулся полным ходом.
– По правому борту торпеда! – заорал Фёдор и кинулся к полубаку.
Взрыв сопровождался толчком; тут же раздался ещё один взрыв, корма судна поднялась, но, продержавшись недолго в высшей точке, стала погружаться в пучину.
– Полундра! – закричал кто-то. И тут раздался взрыв уже внутри корабля.
Василий грёб, сплёвывая солёную воду. Увидев факел исчезающего судна, понял безвыходность положения. Взрывной волной его откинуло от судна, оглушило, но холод привёл в чувство. Казалось, разорвётся сердце. Он поискал глазами Фёдора, но на морской зыби было пусто. Поплыл, понимая, что на время лишь отодвигает предсказуемый финал. Вдруг различил человека. Словно к желанному берегу, Василий подплыл к нему. Перед ним качался на волнах молодой моряк, на корабль, пришедший совсем недавно.
– Крепись, браток! – крикнул Василий. – И заметил на нём спасательный пояс. – Да ты, друг, с пояском, не пропадёшь… – Василию захотелось подбодрить молодого человека, практически мальчика.
– Помоги скинуть его… – попросил морячок слабым голосом.
– Кончить с собой? Сопляк! Нужно держаться! – крикнул Василий.
– Не могу… Ногу разворотило… Больно… Нет сил…
«Плохо дело…» – шепнул себе Василий, но сказал бодро:
– Больно, понимаю, но терпи! Буду рядом.
– Не могу… Вся кровь из меня вышла…– выдохнул молодой матрос.
Ему вдруг удалось отстегнуть пояс… Оттолкнув его от себя и взмахнув рукой, он погрузился в пучину. Потрясённый, Василий протянул руку к поясу, но отдёрнул её. «Нельзя брать… Но его нет. Надо постараться выжить».
Прошло с час. Василий услышал близкий крик: «Васька! Васька!». Голос знакомый.
– Когда поясок успел добыть? – подплыл к нему Фёдор, в лице усталость и тревога.
Василий обрадовался появлению друга, словно оно сулило спасение. И рассказал историю пояса.
– Правильно, что взял, – сказал, сплюнув воду, Фёдор. – Жаль парнишку. Но что делать: мёртвым – дно, а живым – камбуз, – пошутил. – Боюсь, нам тоже крышка…
– Если заштормит, хана сразу… – отозвался Василий. – Теплее бы было.
– В тёплой водице раскиснем, а так надо двигаться. Давай, лишнее скинем.
Переваливаясь с боку на бок, моряки освободились от куртки и обуви. Темнело.
– Братцы-ы! Э-э-эй! – послышался крик, сопровождаемый руганью.
– Э-ге-ге, плывём! – отозвался Фёдор.
– Ребята, скорей… – голос оборвался.
– Нажмём, Вася! – крикнул Фёдор, узнав голос Назарова.
Моряки поплыли на голос.
– Потянул руку, черт подери… – пожаловался Назаров, здоровой рукой держась за доску. – Болтаюсь, ноги стянуло…
– Ничего, пояс надевай, – подбодрил его Василий, и помог товарищу надеть спасательный пояс.
– А мы на доске потянемся, – добавил Фёдор.
Широкая доска удерживала на плаву моряков, давая им возможность хоть ненадолго расслабить мышцы.
21
Устала Агафья Кирилловна тащить сани с малышом по заваленной снегом дороге. Стало темно. Но вскоре месяц осветил кустики, что торчали у берега реки. Осветил он и двухэтажное здание, что стояло средь изб. Оглянувшись, старуха спросила:
– Саша, ножки у тебя не замёрзли?
– Немного… – сонно ответил тот.
Агафья Кирилловна потащилась к большому дому, из трубы которого тянулся дым, истыканный искрами. Дорога шла к его крыльцу, расходясь возле него на дорожки, присыпанные снегом. Сашка, высунув нос из тряпья, спросил:
– Приехали, баба?
– Приехали; здесь тётя твоя работает.
– Мы на работу к ней? – удивился малый.
– Нет, домой: за той дверью хлебушек делают, а за этой она с дочкой живёт, – терпеливо объяснила бабка внуку.
Полина встретила улыбками гостей. Квартира её – образец уюта: пол в сенях выскоблен, а в маленькой комнате на полу коврики. На правой стороне комнатки печь, слева, у стены, скамейка. Окно прикрыла занавеска. У окна расположился стол. Ещё здесь стояли две кровати – широкая, с пышными подушками, и односпальная – с подушкой, прикрытой кружевницами.
Полина, улыбаясь, посадила малого на скамейку и расшнуровывала ботиночки ему.
– Не замёрзли ножки? – спросила.
– Ботинки замёрзли, на печку их надо, – вяло ответил Сашка, боязливо глянув на тётю.
– Что сказал? – спросила Полина.
– Ботинки замёрзли, – повторил Сашка.
Полина, сняв ботиночек, ахнула: носок оказался в инее.
– Батюшки, обморозила ножки, вон как побелели! – воскликнула она, повернувшись к бабке. – Зинка, снег принеси! – крикнула она дочери, стянув второй ботинок.
Зина, бросив книгу, выбежала за дверь. Вскоре малыш лежал в постели, облепленный горчичниками.
– Тётечка Поля, – захныкал, – хватит, больно.
– Ничего, терпи, – строго сказала Полина, – а то ещё заболеешь.
Ночью у малыша начался жар, он метался и просил пить. Полина с матерью просидели около него до утра. А утром тётка привела домой врача из местного Дома отдыха. Оглядев Сашку, врач, маленький, седой, приказал его везти в больницу.
– Серьёзно, бабы, – высказался он, покачав головой. – Похрипывают лёгкие…
Полина посмотрела на Сашку жалостливо.
– Как же такого везти? Может, оставить?
– Баба, не дури! – возмутился врач. Он что-то написал на листке. – Вот записка, примут вас без промедленья.
Сашка продолжал бредить, не узнавая никого. Пришла Зина, которую Полина отправляла куда-то:
– Еремеев запрягает!
– Слава богу, есть добрые люди… А то чтоб делать без коня… – сказала Агафья Кирилловна.
– Это наш конь, Еремееву в город и так ехать, вот и нас подвезёт, – пояснила Полина.
В окно виден был мерин-тяжеловес.
– Справный! – удивлённо сказала Агафья Кирилловна.
– Уже месяц как у нас. Теперь за мукой сами ездим.
Возчик щёлкнул кнутом, конь побежал рысью, откидывая с копыт белые лепёшки. Вот и бугор, на который затащила бабка Агафья сани. Сашка застонал. Агафья Кирилловна подняла над лицом его платок. Показался пар.
– Закрой, а то сильней простудишь, – подсказала Полина. – Еремей, быстрей!
Еремеев взмахнул кнутом. Сани помчались быстрей ветра.
22
«Не удаляйтесь, братишки», – просил Назаров. Усталость и холод заглушили боль в его повреждённой руке, он попробовал ей грести. Мгла окутала море, и оно, как хищник, вцепилось в моряков, кидая их из стороны в сторону, будто пыталось отнять у них их доску. Но и с этой деревяшкой не продержаться им: холод стал уже невыносимым, зубы стучали, как часовые механизмы. У Василия затвердела нога, ему в голову пришло стукнуть пальцами по ней, но было страшно оторвать руку от доски.
– Что ж, пора, – сказал Фёдор.
– Подыхать? – мрачно спросил Василий.
– Зачем подыхать? – отвечал Фёдор, и, как волшебник, достал фляжку. – Эту посуду ношу на поясе. Отхлебни!
Василий отвернул пробку и глотнул. Это был спирт! Огненная влага сразу же согрела ему сосуды, он даже ощутил боль в ноге. А Фёдор, глотнув, сытно крякнул, как это делается перед закуской.
– Жизнь хороша! – пошутил.
Недалеко болтался на волнах Назаров. Живой ли? Загребая воду, моряки подплыли к нему. Живой, но голова его опустилась, а руки повисли, как плети. Фёдор открутил пробку и поднёс ко рту товарища фляжку. Тот с усилием поднял голову, глядя мутно: его сознание не работало. Но через минуту – ай да лекарство! – оцепенение его убавилось, и он попросил добавки.
– Хватит, будем тянуть, – сказал, убирая фляжку, Фёдор.
Прошло какое-то время; море продолжило болтать моряков, но это был не шторм. Однако опустела фляжка. Замерзающие моряки почувствовали конец. И вдруг услышали звук двигателя! «Эй!» – хотел крикнуть Назаров, но получился только шёпот. Однако, что за шум? Ниспосланная судьбой награда за муки? Не хотелось думать, что это враги: зачем судьбе сложности, они и так практически мертвецы. Это, конечно, свои!
Луч прожектора ударил по зыби морской, из тьмы вырвался катер. Свет обжёг глаза морякам; от катера, покачиваясь на волнах, отделилась шлюпка.
