Kitabı oxu: «Атлант и Демиург. Богиня жизни и любви»

Name: Атлант и Демиург. Богиня жизни и любви
Author: Юлия Зонис
ISBN: 978-5-17-178730-1

Şrift:

Серийное оформление – Василий Половцев.

* * *

Автор хочет выразить благодарность всем мифологиям мира, но в особенности мезоамериканской, монгольской, саяно-тюркской, шумеро-аккадской, греческой и скандинавской, а также Хорхе Луису Борхесу, Николаю Степановичу Гумилеву, Дж. Р. Р. Толкиену и авторам вселенной Warhammer 40K, восхитительному Георгию Зотову, чей в меру упитанный образ был использован (ну, слегка) при создании Мардука Пьецуха, лучшему из редакторов Алексу де Клемешье, лучшему из бета-ридеров Федору Лисицыну, лучшему из учителей Андрею Лазарчуку и лучшему и самому терпеливому из мужей Игорю Авильченко.

Часть 1
Защита крепости

Одиссей:
Брат мой, я вижу глаза твои тусклые,
Вместо доспехов меха леопарда
С негой обвили могучие мускулы,
Чувствую запах не крови, а нарда.
Сладкими винами кубок твой полнится,
Тщетно вождя ожидают в отряде,
И завивает, как деве, невольница
Черных кудрей твоих длинные пряди.
Ты отдыхаешь под светлыми кущами,
Сердце безгневно, и взор твой лилеен
В час, когда дебри покрыты бегущими,
Поле – телами убитых ахеян.
Каждое утро страдания новые…
Вот, я раскрыл пред тобою одежды,
Видишь, как кровь убегает багровая,
Это не кровь, это наши надежды.

Ахилл:
Брось, Одиссей, эти стоны притворные,
Красная кровь вас с землей не разлучит,
А у меня она страшная, черная,
В сердце скопилась и давит и мучит.

Н.С. Гумилев, «Ахилл и Одиссей»

Пролог
Мореход

Туманный Берег есть во всех мирах, говорил мне отец, а ему дед, а ему прадед. Если ты хоть раз вставал на защиту своего дома с оружием в руках, ты защищал его крепости. Если хоть раз ты поднимал оружие с целью завоевания, ты карабкался по его отвесным утесам, его смола лилась на твою голову, его стрелы звенели, забирая твою жизнь.

Пока существует Туманный Берег, вселенная хранит статус-кво. Чаши весов застыли в шатком равновесии. Всегда будут атакующие и обороняющиеся, но граница не рухнет, ни одной из сторон не достичь победы. Число жертв бесконечно. И лишь благодаря ему жизнь не угасает, мир, обреченный и хрупкий, застыл за шаг до гибели, но никогда не сделает этот шаг. Лишь благодаря ему бесконечные войны, кипящие в ирреальности – в пустоте Эа, в Эмпиреях, в Разломе Тысячи Звезд, в Бездне, Тартаре, Йотунхейме и Нараке, – не выплескиваются в обитель людей… Но и это не все. Я слышал от отца, а тот от деда, а тот от прадеда – если ты хоть раз стоял на соленых, окровавленных камнях, защищая Туманный Берег, то судьба может вновь призвать тебя на его защиту. Из любой дали, из любых времен, живым или мертвым.

Меня звали Адским Кормчим, меня звали Повелителем Ветров, меня звали Избранником Моря. В одном из миров я даже был звездой. В одном я остался звездой, охраняя границу вечного мрака. Факт один: я всегда был вестником – беды или спасения.

Сейчас я тоже несу весть.

В лицо мне бьют соленые брызги, хотя это могут быть и метеоритные потоки. Суденышко мое треплют волны и границы гравитационных аномалий, его паруса наполнены северным ветром и солнечным ветром. Его кормило из дерева, из железа, из ультралегкого сплава, я правлю им с помощью мысли или силовых полей. Я называю его «Вингелот». «Цветок Моря» на одном из наречий Туманного Берега.

Я не был рожден там. Никто не рождается на Туманном Берегу, хотя многие умирают на стенах его крепостей и в волнах Моря Безмолвия на подступах к нему, на скалах, залитых кровью и испятнанных птичьим пометом.

Я несу весть о том, что граница с Мирами Смерти прорвана.

Вы знаете, почему Миры Смерти называются Мирами Смерти?

Потому что Туманного Берега там нет.

Глава 1
Что значит «чигиру»?

Костерок горел неверным синеватым огнем. Хотя нет, на сей раз пламя состояло из красных, оранжевых, желтых и голубоватых лепестков.

Гудвил открыл глаза и уставился на костер. На мгновение в его голове все смешалось. Ничего не изменилось, они снова очутились в Царстве Мертвых. Изменилось все, они сидят на берегу в Саутгемптоне, как несколько раз сидели с отцом и сестрами, и пекут на костре свежевыловленных мидий. Ему казалось, что он видит один костер и тысячи подобных костров, коридор пламени, уводящий в бесконечность. Потом картина прояснилась. Андрей – совсем как в ржавых землях – устроился у огня и жарил на импровизированном вертеле… Крысу???

– А, очухались, – сказал он глуховатым голосом, не оборачиваясь.

Зубы крысы, крупные и желтые, были мучительно оскалены. Гудвил содрогнулся, представив, что сейчас ему предложат это угощение. Его затошнило.

– Горазды вы спать.

Горло немилосердно болело. Но, кажется, только оно. Врач ощупал себя. Биопласта на нем не было. Ни повязок, ни раны, словно все это приснилось в вязком кошмаре. Он быстро поднял голову и взглянул на небо, с ужасом ожидая увидеть все тот же оранжево-красный оттенок, без солнца и без звезд. Однако небо было серовато-синее, кобальтовое на востоке, как бывает через час после заката. И звезды на нем имелись. Чужие звезды. Они ничем не напоминали ни рисунок земных созвездий, ни то, что он видел последние дни на Опале. Ни красной точки звезды Лейтена, ни яркого пожара Сириуса, ни косматой туманности, которую местные называли Гривой Идала и которая затопила бы сейчас полнеба на западе… Хотя стоп. Туманность была, и, отсчитывая от нее, он нашел их все – и красный карлик GJ 273, и Росс 614, и Сириус, только не на востоке, где он должен был быть сейчас, а вовсе с другой стороны. Выглядело это так, словно ребенок, веселясь, расшвырял свои игрушки по полу или взрослый выкинул из мешка игральные кости, и они раскатились по столу в случайном порядке. Или гигантская дисторция, линза, нависшая над планетой или персонально над ними, искажала перспективу. Врачу стало не по себе, и он вернул взгляд к земле. Воздух свежел. Пахло золой, поскрипывал под пальцами нанесенный бурей песок.

– Где мы? – спросил он и закашлялся.

По горлу будто ножом резануло. Такие ощущения бывали у него только при ангине. Ангиной он первый и единственный раз болел в пять лет, напугав до чертиков мать и старших сестер. Уже вечером его вылечили, но испуг и память о горящем, как будто выпил слишком горячего чая или как будто его укусила пчела, небе остались.

– На вашем месте я бы особенно не трепался, – сказал Варгас, снимая крысу с огня и внимательно изучая. – Мне пришлось влить вам в глотку кое-что не слишком приятное. Будет болеть пару дней.

– О чем… – прохрипел Гудвил.

И тут же все вспомнил.

Как человек с хрустальным взглядом бога сказал: «Решай». И какой необратимостью дохнуло от этого единственного слова. И как он хотел оглянуться на Варгаса, но так и не решился, потому что не желал знать, что там сейчас, в его глазах: ненависть, мольба или просто все тот же огонь. Как сделал шаг вперед, и еще шаг, навстречу несущемуся в лицо ветру и песку, не оборачиваясь и не видя, пошел ли за ним Варгас, и вообще ничего не видя, только переставляя ноги вперед и вперед, пока смутной завесой не забрезжил выход из ущелья. Как шагнул туда, и его тут же срубило резкой, невозможной болью. Как рухнул будто подкошенный и подумал, что умирает и что надо принять факт своей смерти очень быстро, потому что дольше пары секунд ему не протянуть.

Как внезапно ощутил во рту вкус железа. Как Варгас разжал его сомкнувшиеся в агонии челюсти мечом и как что-то влил ему в рот, что-то горячее, густое и черное, словно смола. Оно встало комом поперек горла, и тогда Варгас выкрикнул: «Глотайте же, идиот!»

И он с грехом пополам это проглотил.

Как адово пойло опалило пищевод и скатилось в желудок, как его скорчило в рвотном спазме, но Варгас зажал ему ладонью рот. А потом… потом он сам стал огнем. Языком пламени, пляшущим среди тысячи подобных языков. Как они перемигивались, вились, тянулись вверх, из бездны в другую бездну над ними. Огонь ревел и трещал, и ему слышались в этом реве слова, и он понимал их и сам повторял, повторял без конца. Пламя разгоралось все ярче. Оно наверняка спалило бы небеса, если бы Гудвил не отключился.

– Что это было? – просипел он, поднимаясь на локте. – Что вы мне споили?

– Хотите куй?

– Что-о?

– У меня на родине таких жарят на мангале. Считается деликатесом.

Варгас протянул ему крысу. Крыса, крупная для своей породы, оскалившаяся и мертвая, смотрела на Гудвила укоризненно, будто он был непосредственно виновен в ее гибели.

– Вы издеваетесь, Андрей? Или не Андрей? Как вас по-настоящему зовут?

– Сдались вам эти имена. Можете называть меня его сиятельством маркграфом Андрасом или Вороньим Принцем, если вам так приятней.

– Почему маркграфом? – выдавил Гудвил, окончательно и бесповоротно чувствуя себя дураком.

– Потому что это мой титул, – невозмутимо ответил Андрей-Андрас. – Демонов можно отнести к колониальным организмам, типа вольвокса. Рядовые бесы сливаются в великих демонов-баронов, а те – в маркграфов и герцогов Бездны. Так что каждый верховный демонический иерарх, по сути, просто колония разноуровневых огней.

Медик вспомнил пляшущие огоньки и внутренне содрогнулся.

– И вы…

– И я скормил вам мелкую часть себя, извините, других идей не было. Проще говоря, напоил своей кровью. Иначе вы бы окочурились прямо на пороге Мертвой Земли.

Отложив вертел, он поднял руку и, закатав рукав куртки, показал запекшуюся полоску на запястье. Гудвил сел и быстро ощупал лицо. Осмотрел руки. Ничего необычного, руки как руки, бледные, в грязи и песке, пять пальцев, когтей нет. Есть не очень чистые и отросшие за время скитаний ногти. Андрей наблюдал за ним с усмешкой. Крыса на вертеле тоже насмешливо скалилась.

– Не так сразу. Это происходит не мгновенно. Но вы почувствуете.

Медик с удовольствием придушил бы его за это снисхождение в голосе.

– Так вы всю дорогу знали? – с нарастающей злостью спросил он.

– Знал о чем?

– О том, кто вы такой. Все эти игры в тень смерти, Эрлика и прочее, все это притворство.

– Ничего я не знал, – покачал головой Андрей-Андрас. – Кое-что видел, когда был в коме. Кое о чем догадался. А вспомнил окончательно, когда погибли те горняки.

Злость набирала обороты, даже горло перестало ныть.

– «Погибли», отличная формулировка, – прошипел Гудвил. – Вы сделали это специально? Принесли их в жертву, чтобы одолеть Стража? Иамен был прав на ваш счет?

Андрей смотрел на него глазами-огнями, выражение которых сейчас невозможно было прочесть.

– Нет, не специально. Да, специально. Однозначного ответа не существует. Вы поймете потом.

– Как пойму?

– Когда вам захочется вылечить какого-нибудь неизлечимо больного бедолагу, Томас, – терпеливо пояснил он. – И вы, о чудо, вылечите его. А на следующий день от лихорадки сгорит его маленькая дочь, еще вчера абсолютно здоровая. Вот так и поймете. Есть будете?

Гудвил покачал головой, и маркграф Андрас, утратив к нему всякий интерес, впился зубами в жареную крысу.

* * *

К рассвету похолодало настолько, что у Гудвила зуб на зуб не попадал. К тому же он задыхался – то ли кислорода в атмосфере тут было меньше, то ли они находились слишком высоко в горах. В единственном уцелевшем рюкзаке обнаружилась конская попона, и, завернувшись в нее, медик практически уселся задницей в костер, в остывающие багровые угли. Все равно было зябко. Варгас растянулся неподалеку на земле во весь свой невеликий рост. Лежал, пялился в небо, ковырял в зубах острой крысиной косточкой. На востоке ночная синь уже уступала место бледным рассветным краскам, над предгорьями горела яркая полоса цвета крыла зимородка.

– Где мы? – повторил Гудвил.

Андрей приподнялся и выплюнул кость.

– На Опале.

– Здесь другие звезды. Точнее, их расположение другое.

– Не нравится – исправьте.

Этого высказывания Гудвил не понял.

– Вы бывали здесь раньше? – растерянно спросил он.

Андрей сел и обхватил колени руками.

– Должен был. Как-то же я попал в Миры Смерти. Другого пути туда нет.

– Миры Смерти?

– Ваш мир, – усмехнулся он. – Ваша вселенная гнилого Мирового Ясеня и его чахлых отростков.

– А в вашем мире отростки, значит, не чахлые, – с неожиданным ядом выпалил Гудвил.

Варгас сдвинул брови к переносице и посерьезнел.

– Извините меня, Томас. Слушайте, давайте договоримся на берегу – в какую бы хрень я ни превратился, для вас я все равно тот же самый Андрей. Это так и есть… отчасти. Меня будет заносить время от времени, но вы не обращайте внимания. И еще я очень вам благодарен.

– За что?

– Вы спасли меня. Дважды. Потащились за мной сюда. А еще точнее – впереди меня. Это же вы открыли путь. Без вас он бы меня не выпустил.

Гудвил вгляделся в лицо Варгаса. Выражение этого лица было немного растерянным и немного виноватым… не так ему представлялись демоны. С другой стороны, шепнул ему мерзкий внутренний голосок, разве князей Ада не называют отцами лжи? Можно ли верить своим глазам, когда имеешь с ними дело? Да черт побери, ему-то откуда знать? Когда он вообще думал о демонах – не считая тех старых разговоров с Кальдеррой? И тут Гудвилу стало дико, невероятно смешно. Он расхохотался так громко и так неожиданно, что чуть не рухнул в кострище.

– Чего вы ржете? – почти обиженно спросил Андрей.

– Кальде… – задыхаясь, выдавил Гудвил. – Ой, не могу… Кальдерра был прав насчет вас. Старый стервятник с самого первого дня считал вас де…

Тут его обуял новый приступ веселости, он хохотал, качался и кашлял, пока Андрей не встал и не хлопнул его от души между лопаток, так что вся спина загудела.

– Демоном, – в конце концов выговорил он и смеяться перестал.

Андрей присел рядом.

– Он мне всегда нравился. Он очень умен. Хотя в демонах ни черта не смыслит.

– Так расскажите мне, – уже серьезно попросил Гудвил.

Переведя дух – от смеха все еще саднили ребра и диафрагма, – он повторил:

– Расскажите мне. Должен же я знать, во что вляпался.

– Я расскажу, – пообещал Варгас. – Но не сейчас.

– Почему не сейчас?

– Потому что мы не одни.

* * *

…И мы действительно были не одни. Рассвет миновал как миг – раскрылся, словно цветок в убыстренной съемке, затопил все небо малиновым и алым с примесью пепельной розы, отцвел, завял, осыпался и сгинул. Настал утомительно жаркий день. Мы спустились в пыльные предгорья. Здесь тоже были скалы, красные, и красная выжженная земля, присыпанная желтым песком. Землю расчертили пересохшие русла паводковых потоков. Скалы поднимались ступенями, их лица являли нам слои органической жизни за миллиарды лет. По крайней мере, на этом Опале тоже состоялась эволюция, и она была похожа на земную. А еще тут работали коммы.

Услышав слова Варгаса, я сразу попробовал включить свой и связаться со спутником и с дронами наблюдения. Никакой связи не было, однако сам комм активировался и принялся искать ИНКу. И даже что-то нащупал, однако подключиться не смог. Я указал на это Андрею (Андрасу), а тот только пожал плечами.

– Гудвил, успокойтесь уже. Это не ваш мир.

– Здесь еще не открыли квантовую связь?

Он обернулся и окинул меня все тем же неопределенным взглядом.

– Что, если я скажу следующее: в каждой ИНКе сидит ведьма и передает сигналы на Землю путем ударов в бубен и камлания? Или не ведьма, а святой старец, преклоняющий колена и читающий молитвы?

Я только плечами пожал.

– Еще неделю назад сказал бы, что вы спятили, а сейчас скажу, что все возможно.

Андрей поднял голову и взглянул на вершину утеса. Мне иногда чудилось в скалах движение, но, когда я фокусировал взгляд, все пропадало, оставались только прежние прокаленные солнцем камни. В вади – другого слова я не мог подобрать – росли чахлые ивы или что-то на них похожее. На дне некоторых пересохших русел остались лужицы воды или даже небольшие озерца. Время от времени над ущельями пролетала хищная птица, но никаких шонхоров я больше не видел. Один раз заметил белую цаплю.

– За нами следуют с рассвета, – тихо сказал Варгас.

Я равнодушно оглядел скалы.

– Вы же маркграф Бездны, Андрей. Вас это не должно пугать.

Он заломил бровь.

– В вас проснулось чувство юмора? Хороший признак, значит, вы на пути к выздоровлению.

– Оно и не засыпало.

Рядом зашелестело, со склона посыпались мелкие камешки. Я вскинул голову – и снова ничего, только равнодушная высь и крест хищной птицы наверху.

* * *

Они появились ближе к закату. Небо зарябило, пошло бликами, словно озерная гладь. Это опять напоминало фата-моргану: в вышине чудились высокие замки на морском берегу, лижущий камни прибой, окрашенный кровью солнца. Андрей смотрел на все это со странным, почти болезненным выражением.

Мы устроили стоянку, хотя не устали. Ни я, ни, конечно же, он. Меня заметно лихорадило – должно быть, иммунная система пыталась справиться с демонической кровью. Я мысленно пожелал ей удачи, но в успех особо не верил. Впрочем, если меня не убил сразу цитокиновый шторм, то, видимо, человеческий организм был более-менее совместим с кровью демона.

Доедали последние припасы, полоски сушеного мяса из даров Коба. Запивали застоявшейся солоноватой водой из небольшого озерца. На берегу даже темнели заросли камыша, у воды оказалось прохладней, чем в пропеченных солнцем ущельях.

Варгас начал разводить костер. Это ему удавалось легко, я все ожидал, когда он щелкнет пальцами и из указательного вырвется длинный язык пламени, или как там было в старых видах? Он наклонился к наваленному кучкой сушняку, и тут я снова почувствовал за спиной движение. Уже смеркалось. Каньон затопили серые сумерки. Когда я крутанулся на месте и уставился в сгущающийся сумрак, то поначалу ничего не заметил. А потом из теней проступили они. Фигуры в коричневых бурнусах, головы, покрытые капюшонами. Лиц их я не видел, но из-под капюшонов в нас упирались внимательные взгляды.

Я кашлянул и хрипло позвал:

– Андрей.

Он, даже не обернувшись, продолжил свое занятие.

– Андрей! – уже громче окликнул я.

Не то чтобы я сильно испугался – после всего пережитого страх как-то увял, потускнел и отошел на задний план, – но фигуры выглядели довольно зловеще и решительно нас окружали. Их было не меньше дюжины.

– Не кипешите, Гудвил, – отозвался мой спутник. – Это служители Равнинного Храма. Они за нами приглядывают, но не причинят зла.

Костер вспыхнул – опять я пропустил момент, когда Варгас наколдовывал огонь, – и тени рассыпались, отступили в сумерки за световым кругом.

– Что им надо?

– Они хотят, чтобы мы пошли с ними, – ответил Андрей, усаживаясь у огня в своей обычной позе – ноги поджаты, подбородок упирается в сцепленные руки.

Так он здорово напоминал химеру с крыши какого-нибудь готического храма. В небе над нами по-южному быстро разгорались крупные звезды. Завели свою песню цикады. Тень Варгаса упала на ступенчатый бок скалы, и сходство с химерой усилилось.

– И мы пойдем с ними? – спросил я.

– Пойдем.

– Почему?

– Потому что у них есть шонхор. Вы его видели там, на «изнанке».

Он неопределенно махнул рукой назад, в том направлении, откуда мы пришли.

– Шонхор. Хорошо. А что мы вообще будем тут делать?

Варгас обернулся ко мне, и его огненные глаза ярко блеснули.

– Насчет вас не знаю. А я намерен дождаться, пока соберутся мои легионы. А также планирую выяснить, какая хитрожопая сволочь выследила меня в Мирах Смерти и отправила за мной Мунташи.

С минуту я переваривал это сообщение и вглядывался в темноту, но служители Равнинного Храма, мангасы, джинны или кем они там были, больше не проявляли себя.

– Вы говорите так, будто не хотели вернуться, – наконец выдавил я.

– Я хотел вернуться, – спустя пару секунд молчания ответил он. – Но мне не нравится, что меня к этому принудили.

У меня на языке так и вертелся вопрос насчет собирающихся легионов, однако тем вечером я его не задал.

Глава 2
Брейдаблик, Дион, Эмпиреи – Башня Ворона, Нью-Вавилон, Земля – Горменгаст – Пламя Бездны

…В комнате беспорядок. Постель разворошена. Пахнет тяжелыми духами, фимиамом, смазкой и спермой. Кровать с высоким балдахином, потолок с лепниной, ряд статуй вдоль стен – все это могло быть когда-то красиво и даже величественно, но теперь испятнано, покрыто жирной свечной и факельной копотью и безобразно.

На постели лениво возятся трое. Обнаженный, рослый и очень широкоплечий юноша со слипшимися от пота темно-русыми волосами и две голые девицы – одна, светлокожая, перекинула ноги через бедра своего приятеля и дремлет, вторая, смуглая, восточного вида, пытается заплести ему волосы. Он раздраженно и сонно отмахивается. Спертый воздух недвижим, слышится жужжание одинокой мухи и треск пламени в больших бронзовых светильниках.

Дверь не распахивается, не слышится звук шагов, но в комнате проявляется некое новое присутствие. Сначала это просто тень, темный силуэт на фоне балдахина. Затем глаз улавливает блеск золотых доспехов, голову Медузы, прибитую к щиту, обоняние щекочет острый птичий запах, запах совиных перьев. Та девица, что не спит, тихонько взвизгивает и прикрывает смятой простыней грудь с большими сосками.

– Прочь пошли, – тихо шипит фигура.

Две девки резво выбираются из месива покрывал и простыней и исчезают в сумраке. Юноша садится и недовольно щурится.

– А. Это ты. С чем пожаловала?

Голос у него низковатый и хриплый.

Воительница с головой совы присаживается на кровать. Щит и копье остаются лежать у нее в ногах. Она недовольно оглядывает помещение.

– Бальдр, малыш, – гортанно клекочет она, – до какой степени можно засрать дом?

– Это не мой дом.

– Тем более. Мои родственники приютили тебя и твою родню в Дионе, и что? Однорукий подсел на белену и грибы и всех задирает, обожравшись своего дурмана. Светлый Фрейр дуется в кости, а ты пьянствуешь и развратничаешь.

Юноша садится, опустив ноги на замусоренный пол.

– Это все потому, что у нас нет дома, Промахос. Вы-то ловко свили себе гнездышко в эфирных слоях Марса, а у нас зима Фимбул отняла все.

– Не все. Но кое-что.

– Так зачем пришла?

Он встает, ничуть не стесняясь своей наготы, подходит к невысокому мраморному столику. Нащупывает кувшин, принюхивается.

– Могу угостить тебя кислым фалернским.

– Я не твоя шлюха, малыш, – говорит совиноголовая. – И уж точно пришла не за этим.

– Зачем же?

Он наливает себе вина в золотой кубок, кубок с искусной чеканкой, с ручкой, обвитой филигранно сделанными виноградными лозами, и, морщась, пьет.

– Ты говоришь, что вы все потеряли в зиме Фимбул.

– Это так. Иначе бы не сидели у вас тут приживалами.

– Я не могу вернуть тебе утерянное. Но, возможно, тебе выпал шанс отомстить.

Юноша по имени Бальдр оборачивается к ней и дурашливо воздевает кубок.

– За птичьи перья на моем ковре и долгожданную месть!

Допивает его залпом, дергая острым кадыком. Его тело, покрытое потом, чуть блестит в полумраке – или даже светится собственным приглушенным светом, тускловатым, но различимым.

Женщина на кровати поводит головой, и на месте лунообразного лика совы появляются точеные черты красавицы-эллинки. Правда, глаза остаются чуть выпуклыми, огромными и с золотистыми крапинками.

– Ну так что, ты расскажешь мне, Афина, кому именно я должен мстить и за что?

Женщина скидывает с кровати грязные простыни и укладывается прямо на лакированное дерево, благородный палисандр. Она вытягивает ноги и улыбается.

– Говорят, когда-то у тебя была прекрасная юная невеста, Бальдр. Что с ней стало?

Молодой великан, нахмурившись, ставит кубок на стол. Похоже, он волнуется – основание кубка громко стучит о мраморную столешницу.

– К чему это?

– Ее звали Фрейя, в честь солнцеликой богини, и она была из рода светлых альвов, ведь так? Я слышала, с ней случилось что-то очень плохое.

– Промахос, – уже с откровенной злостью говорит хозяин дома. – Либо говори прямо, либо угребывай отсюда.

– Кажется, эта рана еще болит?

Богиня улыбается, и улыбка ее равно сочится ядом и медом.

Юноша оглядывается, снова сжимает кубок, как будто подумывает, не запустить ли им в гостью. Золото мнется в его руке, как бумага.

– Хромцу это не пришлось бы по вкусу, – мурлычет Афина.

– Ты будешь говорить?!

– Я все тебе расскажу, – все с той же ядовито-сладкой улыбкой произносит она. – Но прежде, мальчик, ты кое-что для меня сделаешь.

Она закидывает голову и раздвигает ноги, длинные и белые, как хитоны молчаливо выстроившихся вдоль стен статуй. На какое-то время мир для юноши становится темен и солон. А потом, после того, как все завершается, богиня упирается пальцами босой ноги ему в подбородок, запрокидывает лицо и глядит, свирепо, жадно, и разочарованно произносит:

– Какой ты все-таки жалкий, Бальдр. Ты совсем не похож на него.

* * *

…В это же время ворон летит над крышами огромного, невероятно огромного города в совсем другом месте. В реальности, на Земле, над Нью-Вавилоном. Под его крылом проносятся шпили и башни, огромные зиккураты святилищ и храмов Бельфегора и Астарота/Астарты, трубы тысяч заводов, котельных и фабрик, десятки тысяч развязок и мостов. В этом полушарии сейчас царит ночь. Город раскинулся на неисчислимое множество лару во все стороны и с орбиты кажется ожерельем огней, но ворон летит куда ниже. Ему видно пламя, вырывающееся из фабрик-кузниц. Его слабое обоняние улавливает зловоние городских каналов и запах крови, фимиама и дыма, тяжелую вонь мазута. Он слышит скрежет и лязг многочисленных механизмов, музыку из домов увеселений и питейных заведений, гудение машин, барж и сухогрузов на черной полноводной реке, он различает, как движутся в сумраке портовые краны и железнодорожные составы. Этот город похож на гигантский часовой механизм из камня, меди, латуни и бронзы, он грохочет, он состоит из множества деталей и слоев, он возносится в небо на сотни бер и уходит в глубь почвы и лежащей под ней породы. Он опоясан тончайшими столбиками орбитальных лифтов. Космические платформы – его корона, его существование зависит от миллионов механизмов и десятков миллионов живых душ, сваи его титанических конструкций дырявят базальт, и каменная туша материка оседает под его тяжестью.

На востоке разгорается заря. Ворон спешит, он хочет успеть до света. Он приближается к башне, стоящей чуть особняком. Пригороды, и ровные квадраты многоэтажных новостроек, и грибные россыпи трущоб, наслаивающихся друг на друга, стараются держаться подальше от этого здания. Они загораживаются кладбищами машин, многоэтажными паркингами, площадками для игры в мяч и для командных состязаний, зарослями сорняков и заборами с колючей проволокой. Башня стоит на скале. Она не довлеет над городом – просто потому, что невозможно довлеть над чем-то настолько гигантским, – и все же ее присутствие ощутимо. В ее стенах нет окон, лишь одна обзорная площадка ближе к плоской, увенчанной каменными зубцами крыше. Ее ворота выше уровня городских стен, и ведущая к ним дорога вьется серпантином вдоль тела скалы. На дороге пусто. Ее не освещают фонари или факелы. Оттуда, где сейчас находится ворон, башня кажется гигантским доисторическим моллюском, чертовым пальцем, торчащим из городских кварталов и укоризненно грозящим небесам.

Ворон подлетает к обзорной площадке башни… и исчезает.

* * *

– Фальварк.

Человек средних лет, сидящий в комнате, встает, чтобы приветствовать гостя. В лице человека чудится что-то восточное, хотя в целом невозможно определить его расу или национальность. На нем просторное черное одеяние, голова его покрыта джаманой, и его имя Ас-Саббах ничего не значит, кроме титула, который он носит в этой башне.

В комнате горят желтые масляные светильники, но это тоже скорее дань традиции, чем необходимость. В башню уже много сотен лет как проведено электричество.

Вошедший обликом невзрачен. На нем такое же черное одеяние, правда, без куфии, и его темные без седины волосы ничем не покрыты. На вид ему между тридцатью и сорока, он среднего роста, и черты его лица, на первый взгляд примечательные и резкие, почти мгновенно стираются из памяти, стоит отвести взгляд.

Хозяин башни разводит руки, возможно, чтобы обнять пришедшего, а возможно, и затем, чтобы показать, что в них нет оружия. В любом случае гость останавливается в трех шагах от его кресла.

– Ты прибыл с орбиты, – не спрашивает, а констатирует хозяин.

– Я был на Марсе.

– Говорят, там снова готовятся к войне.

– Их боги всегда беспокойны, сайдах.

– Но ты прибыл не за этим.

– Не за этим.

– Ты прибыл, чтобы принять заказ, который поступил к нам вчера.

Ас-Саббах снова не спрашивает.

– Ты же знаешь, Гураб, как мы относимся к конфликту интересов.

Странно услышать эти слова из уст хозяина башни, но говорит он именно это.

– Вы не найдете лучшего исполнителя, – отвечает тот, кого назвали Гурабом.

– Не найдем, но не найдем и худшего. Все решит Совет.

Гураб подходит ко второму креслу, стоящему в зале, – или, точнее, к невысокой деревянной оттоманке. Присаживается. Вытягивает ноги. Он выглядит усталым, что неудивительно, учитывая, какой он проделал путь. Ас-Саббах тоже садится и пристально глядит на него сквозь полумрак комнаты.

– Откуда ты узнал про заказ?

Гураб чуть заметно пожимает плечами.

– Эмпиреи неспокойны. Мореход причалил к Небесной Гавани. В храме Иштар сегодня особенно ярки огни.

– Ты знаешь, что за одно это имя в городе карают смертью.

– Я многое знаю.

– А я знаю, что ты уже двадцать веков мечтаешь прикончить его. И знаю твое настоящее имя, и знаю, как звали твою сестру. Полагаешь, этого не знает Совет?

– От кого поступил заказ?

Ас-Саббах слабо улыбается.

– Ты дерзок. Здесь, в Башне Ворона, кровь не так уж важна. Нет разницы между перворожденными и возрожденными, Гураб, если ты понимаешь, о чем я. Или мне лучше называть тебя Амротом?

Сидящий на оттоманке заметно вздрагивает и тихо произносит:

– Ты знаешь, сайдах, что я отказался от этого имени больше тысячи лет назад.

– Пусть так, но ты не отказался от мести. А месть плохой наставник и еще худший помощник.

– Помоги мне.

Сидящий поднимает взгляд и смотрит прямо в лицо хозяину башни. Впервые маска равнодушия слетает с его лица.

– Помоги. Я служил Башне Ворона, верно и не задавая вопросов, уже много сотен лет. Я ничего не попросил для себя. Я в курсе, сколько весит твой голос в Совете…

Улыбка стирается с лица Ас-Саббаха.

– Башня Ассасинов не выносит просящих. Ты осознаешь, как смешон? Мне стыдно за тебя и стыдно, что тебя считают моим учеником.

Лицо Гураба Фальварка, ассасина Башни Воронов, каменеет.

– Что ж, считай, что ты этого не слышал, сайдах.

Он стремительно встает и выходит из зала, хотя выхода нет – лишь каменная неоштукатуренная стена с грубой кладкой. Ас-Саббах подносит руку к усам и чуть заметно усмехается, но его усмешка исчезает так же быстро, как и появилась.

* * *

…Это место отвратительно. Его стены сочатся гноем. По ним ползают полчища мух, мухи клубами висят в воздухе, нет спасения от их басовитого жужжания. Под ногами чавкает, будто ступаешь по сырому мясу. Воина в перизоме и поножах это, впрочем, не смущает. Не смущает даже при том, что на нем нет никакой другой одежды. Впрочем, отчасти он прав – любая ткань навсегда провоняла бы тухлятиной и болезнью, стоит пробыть здесь всего пару минут, если происхождение этой ткани недостаточно божественно.

Владелец мерзостного замка восседает на гигантской жабе или змее, допустим, жабогадюке. Две ведьмы далеко не привлекательной наружности омывают его ноги кровью из золоченого таза. Стоит добавить, что вместо ступней у него копыта, а демоническая рожа – в струпьях, с вывернутыми ноздрями и гноящимися глазами – чуть ли не отвратительней всех его владений.

– В храме Астарота/Астарты сегодня особенно ярки огни, – произносит поджарый воитель.

Он оглядывается, словно ищет, куда бы присесть, не находит ничего подходящего и остается стоять.

– Даже не упоминай эту старую прошмандовку, – клекочет демон.

Не будем скрывать, что зовут его Вельзевул, Мушиный Король, и он третий и последний из Великой Троицы герцогов Бездны, хотя сам себя последним отнюдь не считает. Зато таковым его считают другие, и мнение этих других его уязвляет.

– Шлюха может сколько угодно называть себя Астаротом и герцогом, но мы-то знаем, что она приползла с вавилонской помойки и не раздвигала ноги только перед ленивым.

– Если бы тебя слышал сейчас мой давний приятель Абигор, – хмыкает воин, почесывая курчавую рыжеватую бородку, – он вогнал бы эти слова копьем тебе в глотку.

Воитель, правда, умалчивает о том, что и сам бы не прочь вогнать копье в глотку Вельзевулу за такие слова, но в глазах его разгораются нехорошие зеленые огоньки.

– Пусть присунет свое копье кому-нибудь другому, например собственному папаше, – рычит Вельзевул. – Сраное выродившееся племя. Только младшенький чего-то стоил, да и тот вшивый полукровка.

– Кстати о нем, – говорит воин.

Вельзевул выпрямляется, опрокидывая таз. Жабогадюка под ним жалобно крякает.

– Пошли прочь, криворукие бабы, – орет он ведьмам, и те в страхе убегают.

Воитель, чье имя Арес, наблюдает за беснованиями демона безо всякого смущения. Он частый гость в Горменгасте, хотя об этом не знают ни его отец, ни сестра. В курсе лишь супруга, но та, как ни странно, умеет хранить молчание, если это в ее интересах.

– Что о нем? – продолжает вопить Вельзевул. – Он же давно сгинул.

Мухи надсадно жужжат, словно пытаются заглушить вопли хозяина.

– Он вернулся, – спокойно отвечает Арес.

– Вернулся? Разве папаша его не угробил? Вот так новости!

Хозяин покоев хлопает себя по жирным ляжкам, раздавив пару дюжин насекомых, и заходится визгливым смехом.

– Ты лучше меня знаешь, о гнуснейший, что в Бездне никого угробить нельзя и уж тем более одного из высших ее князей, – усмехается воин. – Неужели Бельфегор навешал италийской лапши тебе на уши?

Хозяин покоев нерешительно трогает волосатое ухо, словно действительно ожидает нащупать там гирлянды из лапши.

– Он вернулся, – продолжает Арес. – Чем многие недовольны. Говорят, в Башню Ворона уже поступил заказ, а моя сестричка успела сбегать к тупоумному Бальдру…

– Хочешь сказать, его попытаются убить до того, как он соберет легионы?

– Несомненно, – кивает воин. – Несомненно, попытаются. И очень желательно это предотвратить.

Вельзевул чешет лоб, содрав пару струпьев и раздавив несколько гнойных бубонов.

– Да, тут ты прав, Эниалий. Кстати, дурацкое прозвище, не находишь? Тебя в детстве, случаем, не дразнили Аналием?

Если это и злит воина, то вида он не подает, и чеканно-красивое лицо остается невозмутимым. Только вот эти звериные огоньки в глазах…

– С другой стороны, – тянет демон, дергая себя за ухо, – мы не знаем, что он намерен делать и куда поведет легионы.

– Мы не знаем, – эхом отзывается Арес, – но мы можем это узнать. А точнее, сделать так, чтобы он повел их туда, куда нужно. Ты ведь, кажется, не в ладах с Бельфегором?

– Тебе-то какое дело до моих терок с братом? – сопит Мушиный Король.

– Никакого, – пожимает плечами воитель. – Так просто, застоялся я без хорошей драчки. Хотелось бы размяться.

* * *

– …Огни в храме моей матери сегодня особенно ярки, – говорит тот, кто занимал место по правую руку от Бельфегора.

Сейчас он избавился от шипастого церемониального шлема, нагрудника и латных перчаток. На нем свободного кроя рубаха. Он стоит у стрельчатого окна в своих покоях в замке Пламя Бездны. В отличие от нарочито роскошных залов внизу эти комнаты просты, почти аскетичны – в них нет ничего лишнего и ничего такого, о чем придется жалеть, потеряв.

За окном открывается вид на все слои ирреальности, на текучие болотные огни, на непроглядный мрак, на переливы сумасшедших красок, на пламя цвета вина и крови, на рассвет в холодных северных горах. Сейчас воин смотрит на Нью-Вавилон, на храм Астарота/Астарты, видимый отсюда примерно с высоты птичьего полета. В Нью-Вавилоне давно наступила ночь. На плоской крыше храма действительно пылают гигантские семисвечники, и кровь стекает по ступеням из черного кварца.

– Ты же знаешь, Абигор, – мягко отвечают ему из-за спины, – что Астарот содрал бы кожу с твоего смазливого личика, услышь, как ты называешь его матерью.

Воин оборачивается. Он действительно слишком хорош для демона. Говоря откровенно, он был бы слишком хорош для человека, бога, альва или даже ангела, если бы ангелы существовали в этом мире.

– Ее тут нет, – отвечает он отцу. – Нет последние две тысячи лет, и, полагаю, в немалой степени из-за тебя и твоих любовных похождений.

Бельфегор усмехается, как могла бы усмехаться змея.

– Кажется, ты пытаешься уязвить меня, сынок?

– Нет, – качает головой Абигор. – Если я что-то хочу сказать, то говорю прямо. Так вот, я прямо говорю: мне не нравится твоя затея, и добром она не кончится.

Великий герцог заламывает бровь, становясь немного похожим на фаустовского Мефистофеля.

– И на твои сегодняшние речи, конечно, никак не влияет тот факт, что он поклялся тебя прикончить?

Абигор пожимает плечами.

– Я невиновен перед ним.

– Интересно, – все с той же змеиной улыбкой говорит его отец, – как ты это докажешь. Или полагаешь, что возьмешь над ним верх в поединке? А потом, опустив меч, милостиво промолвишь: «Давай обнимемся, братец, ведь это вовсе не я заманил тебя в ловушку, а наш коварный и вероломный отец». Как думаешь, на каком из этих слов он вырвет твой язык и скормит своим воронам?

Абигор снова переводит взгляд на город за окном, город, отделенный от Пламени Бездны расстоянием в тысячи парсеков и десятки слоев реальности, город, находящийся всего в двух шагах.

– Темная Пифия предрекла, что он уничтожит тебя и Бездну, – произносит он. – И ты не нашел ничего лучшего, как поглотить его мать. Дурное подражание олимпийцу, и сколько бед оно уже принесло.

– По крайней мере, я не рожал его из головы и не страдаю от этого мозговым параличом, – хмыкает великий герцог.

Он подходит к простому креслу из дерева, с высокой резной спинкой, и усаживается, перекинув ногу за ногу.

– И насчет подражания олимпийцам я бы на твоем месте тоже не разорялся. Как там поживает твой сладчайший дружок Арес? Вы нынче шпилитесь или сделали перерыв в отношениях?

Абигор не оборачивается, но плечи его напряжены. Великий герцог удовлетворенно ухмыляется.

– Всегда говорил, что ты пошел в свою шлюшку-мать.

Крутанувшись на месте, молодой красавец яростно глядит на отца. Его глаза, обычно похожие на звездное небо безоблачной ночью, горят сейчас недобрым огнем.

– Еще одно слово…

– И что? – перебивает его Бельфегор.

Поразмыслив, он скручивает из пальцев дулю и тычет ею в сторону сына и наследника.

– Ты пронзишь меня копьем? О все оттенки Бездны, давай же, давай… Соверши хоть какой-то поступок, иначе мне все-таки придется отписать дворец твоему младшему братику.

Абигор кривит совершенной формы губы и молчит. Бельфегор кивает сам себе.

– Так я и думал. И послушай, не тешь себя напрасными измышлениями. Я, конечно, пожрал Яфит, но вовсе не потому, что боялся ее будущего отродья. Просто в тот момент мы славно кувыркались в постели, а в спальню зашел Астарот, и я не придумал ничего лучшего. Так уж получилось…

– Избавь меня от своих гнусных откровений.

– Почему же? Старый папочка желает исповедаться в грехах юности, – паясничая, восклицает Бельфегор. – Так что послушай. Мальчишка вернулся из Миров Смерти. Я-то полагал, что он сгинул и никакой пользы от него больше не будет, но он вернулся и пользу еще принесет. Я уничтожу олимпийцев и их жалких прихвостней, Абигор, и ты мне в этом поможешь – иначе судьба Андраса покажется тебе беззаботной прогулкой по цветущим садам Элизиума.

Глава 3
Равнинный Храм

Если у меня и оставались иллюзии насчет того, что легионы – это какая-то метафора, попытка объяснить очередное не поддающееся осмыслению явление, то довольно скоро я их лишился. Легионы были легионами, в каждом – десять тысяч разноранговых бесов, от рядовых до легатов, и все они подчинялись Андрею. Точнее, они были его частью, как теперь – вынужден признаться – в большой мере и я сам. Еще точнее, он состоял из этих легионов, так что «собраться» в данном случае буквально значило – собраться воедино. Вообще мне следует избавиться от такого ненужного и тормозящего работу рассудка качества, как изумление. Я изумлен. Я крайне обескуражен. Я поставлен в тупик. Что вообще это должно означать? Еще несколько недель назад, если бы мне сказали, что вон тот старик вчера был камнем, а завтра станет рыбой и будет летать по небу, я бы отправил утверждающего это человека к психиатру. Сегодня бы просто пожал плечами. Это не значит, что вселенная маркграфа Андраса лишена порядка и в ней царят безумие и хаос. В каком-то смысле она намного более упорядочена, чем наша. Но не буду слишком забегать вперед.

Начнем с Храма. Он называется Равнинным, хотя расположен в горах. По сути, он и есть красноватая гора из крошащейся сухой породы, изъеденная пещерами, переходами и залами. Залы пахнут сандалом и ладаном, хотя в этой земле нет ни ладана, ни сандала, и травы, тлеющие в бронзовых курильницах, мне незнакомы. Коридоры сплетаются, разветвляются, отходят в стороны и вниз под разными углами, и везде этот одинаковый камень цвета обожженной глины. Не запутаться в лабиринте нельзя, но, запутавшись, нельзя не найти выход, потому что все переходы ведут только туда, куда тебе нужно попасть.

Сейчас мне, похоже, нужно попасть на верхнюю наблюдательную площадку. Я поднимаюсь по истершимся за тысячелетия ступеням, то ли искусственного, то ли природного происхождения, и, пригнув голову, вхожу в узкую арку проема. Из арки бьет свет. Это хорошо. За аркой находится одна из обзорных площадок, и в последние дни я полюбил встречать здесь рассветы. Я не поклонник ранних пробуждений, никогда им не был, но сейчас мое поведение объяснить очень просто – ни в каком мире, ни в каком чудесном сне или даже галлюцинации я не видел рассветов подобной, уникальной красоты. Небо изгибается над моей головой, как огромный пузырь всех цветов побежалости, и краски сменяют друг друга ежесекундно: золото, медь, янтарь, бронза, киноварь, сапфир и изумруд, кровь, мед, винный камень и черный как ночь бархат, и такие цвета, названий которым нет в человеческих языках. Не все рассветы тут так прекрасны, но подобное случается часто. Андрей объяснил мне, что это определяется близостью к Бездне и Эмпиреям. Чем ближе, тем диковинней краски, а Храм, хоть и является нейтральной землей, расположен к ним достаточно близко. Бездна и Эмпиреи, два Великих Аттрактора этой… вселенной, реальности, этих измерений? Все устремляется к ним. Услышав это, я тут же задумался, а не происходит ли что-то похожее и в нашем мире, но в результате своих размышлений заработал только головную боль.

Теперь о Храме. Как я уже говорил, Равнинный Храм – нейтральная земля. И демоны, и боги (и, конечно же, обычные смертные) могут вступить на его территорию, но не могут развязывать на ней войны. Насилие здесь нельзя совершить чисто физически. Поначалу я думал, это потому, что в Храме не работает никакая магия, кроме магии этого места (неправильно называть естественные законы здешнего мира, применимые к сверхчеловеческим существам, магией, но я пока не могу подобрать лучшего слова), однако вскоре понял, что это не так.

Служители Храма практически незаметны. Сперва мне казалось, что он населен призраками, видимыми только в сумерках, этими фигурами в широких арабских плащах с капюшонами, которые то появляются, то исчезают снова, когда идешь по его коридорам, и зажигают светильники, и снабжают нас водой и пищей, но стараются минимизировать общение и свое присутствие. Оказалось, что и тут я ошибался. Мы были не единственными беглецами, нашедшими здесь убежище, потому что на второй или на третий день я увидел детей.

В то утро мне показалось, что я заблудился. Я шел на наблюдательную площадку полюбоваться рассветом и поговорить, если получится, с Андреем – он тоже появлялся там довольно часто, для встреч с шонхором и для наблюдения за собственным войском, устроившим сбор в долине. Внизу теперь горят костры, пестреют палатки, то тут, то там выстраиваются ровные черные четырехугольники, и кипит какая-то своя сосредоточенная жизнь. Когда я впервые увидел их, то спросил Варгаса, не желает ли он присоединиться к бесовским легионам. Тот пожал плечами и заявил, что непременно сделает это, но позже, а пока они отлично справляются и без него. Я задал вопрос, а как они вообще узнали о возвращении хозяина, что изрядно его посмешило. Сейчас мне самому смешно. Откуда вы знаете, что у вас вновь начало биться сердце? Откуда понимаете, что вчера еще были мертвы, что вас вообще никогда не существовало, а сегодня живы? Вот оттуда. Я сам тянулся к нему, как железная стружка к магниту или как капля масла в супе сливается с другими каплями, образуя одно большое пятно. Я находил его почти всегда, когда он хотел быть найденным, и мы говорили – под золотыми, смарагдовыми и алыми, под черными и фиолетовыми рассветами этого мира.

Итак, я поднимался на свой скальный карниз, но, как показалось мне, заблудился. Я битых часа два петлял по коридорам, переходам и лестницам, то вверх, то вниз, то в сплошной толще горы, то выходя на участки, где сверху открывалось небо и били отвесные столбы солнечного света. А потом я вышел… лучше всего называть это детской площадкой. В скале напротив того места, где я стоял, открывалось большое округлое отверстие, то ли ход, то ли лаз. Вниз вел узкий каменный желоб, обрывавшийся в пустоту, и лишь ярдах в пяти под ним был покрытый песком ровный пятачок, выемка в теле утеса. Поначалу я услышал смех. Детский смех. Решив, что схожу с ума и у меня слуховые галлюцинации, я все же поспешил на звук и, свернув за очередной угол, увидел детей. С моей стороны был высокий проем, в рост человека, под ним резкий обрыв и вид на эту площадку и желоб. По желобу скатывались дети. Все как на подбор тощие, чумазые и оборванные, в каких-то гнусных обносках, но чрезвычайно веселые. В первую секунду я замер, а потом заорал по-английски: «Прекратите, вы разобьетесь!» Уж конечно, по всем законам физики они должны были разбиться, рухнув на камни и песок с высоты двухэтажного дома. Но потом я присмотрелся и отвесил челюсть. Пролетев по желобу, дети на пару секунд зависали в пустоте под ним, а потом легко и плавно, как осенние листья, планировали на песчаный пятачок. Будто они ничего не весили или будто законы гравитации здесь были нарушены (я сам, кстати, так и не решился проверить, да и задница моя, не то чтобы слишком упитанная, не влезла бы в эту странную горку). Увидев меня и услышав крик, дети порскнули во все стороны и мгновенно исчезли. Но потом я не раз возвращался туда, и мы подружились – ведь любопытство в малышах сильнее страха. Взрослых, их родителей, я так ни разу и не встретил, хотя они были где-то здесь, люди и, возможно, нелюди, жертвы войн и стихийных бедствий, все, кто искал и находил убежище в Равнинном Храме.

В это же время я начал постигать основы… не нахожу другого слова, пусть будет «магия». И одно связано с другим.

На следующий день я снова пришел туда. Все равно мне нечего было делать – снаружи царила невыносимая дневная жара, воздух над горами дрожал и плавился, а Варгас, по обыкновению, парил в небе с шонхором и меня с собой не приглашал. Я прихватил с собой сладости, что-то вроде сушеного инжира и фиников, которыми нас здесь потчевали как особо почетных гостей. Дети боялись уже меньше. С грехом пополам я сполз по скале на песчаную площадку, и они окружили меня, загомонили, стали трогать мою одежду. Их языка я не понимал, и психических способностей мне не хватало – очень сложно читать мысли маленьких детей, даже в нашем привычном мире. Я раздал угощения и попытался их осмотреть, потому что многие выглядели нездоровыми. Почти все грязные, истощенные, некоторые со следами болезней, химическими и радиоактивными ожогами, некоторые с ранними признаками рахита и хронических кишечных инфекций. Больше всего им нужна была еда, уход и особенно витамины, но все свои я раздал еще на Опале.

Тем вечером я посетовал на это Варгасу. Мы жили в трех комнатах, высеченных природой или людьми прямо в скале, две спальни и одна общая, вроде столовой. Тут имелись даже примитивные удобства (маленькая комнатушка с дыркой в полу) и купель для омовений, в которой неведомо как дважды в день появлялась довольно прохладная вода. Никакой мебели, только каменные лежанки и выступы, миски и кувшины медной чеканки, все те же бронзовые светильники и старые, истоптанные ковры на полу, ковры чудной работы, может, даже шелковые. Я пытался разобрать, что изображено в их узорах. Мне чудились замки, и воители, и молитвенные шествия, и святые, но, когда я вглядывался внимательней, все рассыпалось на отдельные абстрактные завитки.

Вернемся к витаминам и детям. Услышав мою жалобу на то, что детям не хватает витаминных комплексов, Варгас взглянул на меня скептически – насколько скептическим вообще может быть взгляд глаз, равномерно сияющих пожарным пламенем, – и хмыкнул.

– Томас, вы все еще мыслите старыми категориями. Нужны вам витамины – ну так добудьте витамины. Вы же теперь мой миньон, попросту мелкий бес. Вы можете это сделать.

Я с традиционным недоумением уставился на него.

– Как? Как я могу это сделать? Смотаться через «изнанку» в ближайшую аптеку, до которой даже с Опала десяток световых лет?

Однако мой юмор просвистел мимо цели.

Он поднял с пола рюкзак и протянул мне. Мой почти опустевший походный саквояж для лекарств и инструментов мы выкинули еще в ржавых землях, о чем я сейчас сильно жалел. Куда ни кинь, а медицина нужна повсеместно.

– Вытащите отсюда, – невозмутимо предложил он.

– Как? – горестно возопил я.

– Ну, вот так.

Он сунул руку в рюкзак, порылся там пару секунд и вытащил на свет здоровенную пластиковую банку с витаминными мишками вроде тех, что продавались в сетевых маркетах и аптеках моего (и, видимо, его) детства. Я воззрился на эту банку так, как не пялился ни на пустынников из Храма, ни на дьявольские легионы у его подножия.

– Просто знайте, что она там есть, – заявил он.

Примерно таков был мой первый и единственный пока урок магии от маркграфа Андраса, князя Бездны.

Всучив мне рюкзак, он направился к выходу. А я остался стоять, как дурак, сжимая в руке бесценную упаковку витаминов и бесполезную – как мне тогда подумалось – сумку. Какое-то время я так и стоял, а потом запихнул пятерню в рюкзак, отчетливо представив, что там лежит стеклянная банка с персиковым компотом. Почему стеклянная? Почему компот? Может, потому что несколько таких стояло в бабушкином старинном буфете, и, когда бабушка еще была жива, она пекла чудный пирог с консервированными персиками. Мои пальцы безнадежно шарили внутри рюкзака, нащупывая одежду, крепления для палатки, забытый чехол от спальника… и вдруг наткнулись на гладкое, прохладное стекло.

Тем вечером я извлек из ниоткуда десять упаковок мультивитаминов, несколько пачек антибиотиков, свой детский складной нож, банку с маленькими маринованными луковицами и рисовый пудинг, который размазался по всему содержимому рюкзака. А через час рухнул без сил и без памяти прямо на узорчатый ковер.

Явившийся к утру Варгас дотащил меня до кровати, отвесил несколько звонких пощечин, напоил горькой бурдой, которую нам подавали вместо чая и кофе, скормил пару фиников и изволил пояснить, что ничто в этом мире, как и в нашем, не дается даром.

– Вы потратили силы, Томас, и ничем их не восполнили. Еще немного, и развоплотились бы к чертям.

Учитель из него был крайне хреновый. Смерив его злобным взглядом, я прошипел:

– Могли бы и предупредить.

– Я предупреждал. Помните? Если вам однажды захочется исцелить неизлечимо больного…

– Выражались бы яснее, – перебил его я. – И что вы предлагаете, принести себе в жертву маленькую девочку для восполнения запасов маны? Как вы с теми шахтерами?

– Можете начать с мелких грызунов, – сухо предложил он. – Чем разумней, тем лучше. Говорят, тут неподалеку есть колония особенно сообразительных сурков.

Ну и что такому отвечать? Зато дети были довольны. И мармеладными витаминками, и персиками, и даже маринованным луком, хотя несколько луковиц я все же съел сам, под неодобрительным взглядом Андрея. Видимо, в Эквадоре лакомством считаются только жаренные на костре крысы. Только потом я подумал, что понятия не имею, как пищеварительная система и в целом организм этих детей, может, и совсем не человеческих, отнесется к моим угощениям, и испугался… Но организмам, видимо, все понравилось, потому что на следующий день дети окружили меня толпой и все растащили, их мордашки восторженно сияли из-под слоя грязи, а я начал задумываться, не принести ли в жертву какого-нибудь смышленого дамана или сурка…

Pulsuz fraqment bitdi.