Kitabı oxu: «Кошачья лапка»

Предисловие к русскому изданию

Перед вами старинная французская сказка в полном переводе. Издание адресовано взрослому читателю.

«Кошачья лапка» Жака Казота впервые появилась в 1741 году под названием La Patte du chat, conte zinzimois — «Кошачья лапка, зинзимская сказка». Зинзим — вымышленная страна. Здесь судьба целого двора может зависеть от настроения королевы, благополучия её кота и способности человека заметить собственный недостаток.

За волшебными садами, синими придворными и ледяными дворцами скрывается насмешливый рассказ о самолюбии, моде и придворной лести. Рассказчик то вмешивается в события, то спорит с читателем, то нарочно обрывает занимательный эпизод. Эти отступления и шутливые подзаголовки входят в авторский текст и сохранены в переводе.

Перевод выполнен по изданию Contes de J. Cazotte, выпущенному в Париже издательством A. Quantin в 1880 году: страницы 69–143. Использован оцифрованный экземпляр библиотеки Оттавского университета, доступный в Internet Archive. В книгу включены все девять глав сказки, песня сирены и рассказ Блеатр. Другие произведения сборника и вступительная статья Октава Юзанна в это издание не входят. Год 1741 на обложке обозначает первое издание произведения; текстовой основой русского перевода служит издание 1880 года.

Перевод сохраняет ход событий, авторские отступления и историческую условность повествования. Песня сирены передана свободным стихом, без воспроизведения рифмы и размера оригинала. Говорящее имя кота Grognon передано как Ворчун; имя феи Vengeante — как Мстительница. Краткие пояснения к старинным словам и литературным упоминаниям помещены после сказки.

Художественное оформление создано для русского издания. Цветные иллюстрации задуманы как состаренные книжные гравюры; они не воспроизводят рисунки французского тома. Внешность действующих лиц — художественная интерпретация: точный возраст героев в сказке не установлен.

Автор идеи русского издания, составитель и редактор — Александр Сергеевич Власов. Перевод, редакционные материалы и художественное оформление подготовлены с использованием современных языковых моделей.

Пусть эта встреча со старинной книгой подарит вам радость, а её герои напомнят: даже маленькое доброе дело может изменить чью-то судьбу.

2026 год.

Глава I

Которая нагонит скуку, как всякое вступление

Королевство Зинзим принадлежит к числу тех, которые географы потеряли из виду; я даже думаю, что, желая подшутить над ними, оно перебралось на другой материк. Какой-нибудь знаток древностей, пожалуй, мог бы в поте лица отыскать его следы; но эти учёные делят своё внимание между надгробными надписями и монетной мелочью. Жаль, что столь прекрасная наука сама себя стесняет.

Некоторое время в тех краях царствовал Татонне. Его голова вовсе не была создана для короны, однако судьба, для которой всё — игрушка, возложила на неё и это бремя. Местные летописи, довольно беспорядочные, ничего не сообщают о его предшественниках — быть может, не желая обременять себя лишними именами. Сам же он был добрый малый: глупый, подозрительный, болтливый, мягкий от природы, подчас вспыльчивый, но прежде всего — слабый.

Королева Филигранна представляла собой маленькое собрание прихотей, довольно удачно подобранных. Болтливостью она не уступала мужу, но её болтовня отличалась большей изысканностью: страстью королевы было остроумие. Она обладала такой сварливостью, какой не найдёшь ни у одной женщины ни тогда, ни впоследствии — чего бы мы ни ждали от дам нынешнего века; живостью, переходившей во вспыльчивость, а главное, повелительным видом, который был свойствен её полу и который она доводила до крайности со всеми без разбора.

Если бы о причинах всегда следовало судить по последствиям, никто бы не поверил, что подобная чета могла произвести на свет совершенство. И всё же их дочь Амандина превосходила всё самое прекрасное, что видели до той поры.

Самые тонкие кисти, самые лёгкие и льстивые перья тщетно пытались создать её портрет. Она затмевала блеск самых ярких красок и даже великолепие восточного слога; зато её похвалу можно было прочесть в глубине каждого сердца.

Амуры толпами спешили подчиниться её власти. Как ни были они предприимчивы, тут они забывали и преимущества своего рождения, и привычку проказничать: не видав прежде ничего столь совершенного, они замирали в почтительном восхищении.

Наконец, подгоняемые бурными и неодолимыми желаниями, они всем скопом принялись объясняться в любви и встретили весьма дурной приём: слишком уж много от них было шума.

К тому же редкая красавица должна начать с какого-нибудь проявления жестокости: во-первых, наступает пора, когда вернуться к ней уже нелегко; во-вторых, неплохо сперва довести кого-нибудь до небольшого отчаяния, чтобы составить имя своей добродетели.

Такой приём должен был убить надежду во всех влюблённых сердцах. Однако принц Амадиль, чья любовь до тех пор молчала, надежды не терял: такова уж природа влюблённого. Быть может, он полагал, что первый отказ ещё не предвещает второго. Перед соперниками у него были большие преимущества: тонкий ум, выразительное лицо, прекрасная фигура. Строго говоря, в нём можно было отыскать лишь один недостаток — чересчур длинный нос.

Длинный нос не отпугивает симпатию, а порой даже пробуждает её. Если бы принц и признал за собой этот недостаток, он не слишком встревожился бы; но он вовсе его не замечал. Итак, он решил предложить ещё одно сердце на презрение принцессе — презрение, казалось бы, неизбежное, на которое, однако, сам он не рассчитывал.

В его намерении признаться в любви, по существу, не было ничего чрезмерно смелого. Амандина была прелестна; чтобы почувствовать это, полюбить её и сказать ей об этом, хватало одного природного влечения. Такие слова она слышала ежедневно в обычной беседе, а всякое её появление на людях сопровождалось тысячами подобных признаний, сливавшихся с народными приветствиями.

Беда заключалась в том, что до сих пор она ни на что не обращала внимания. Именно из этой рассеянности и надо было её вывести. Принц понимал: всё зависит от того, удачно ли выберешь минуту для признания и сумеешь ли заранее вызвать к себе хоть небольшой интерес нежными взглядами.

Язык глаз, при всей своей немоте, обладает какой-то мягкой силой, перед которой сердце не настораживается. Он почтительнее к предмету любви, а в случае отказа оставляет лазейку для самолюбия влюблённого.

Пока принц высматривал удобную минуту для объяснения, ему помогла одна из королевских прихотей.

Филигранна часто собирала во дворце столичных острословов. Дважды за луну они исправно являлись хором восхищаться её долгими монологами: как ни льстили ей рукоплескания, она не терпела, чтобы комплименты следовали один за другим, — так спешила получить новые. Ей вздумалось приобщить Амандину к этим собраниям. Познания принцессы казались ей слишком скудными, манера выражаться — слишком естественной; словом, она хотела, чтобы дочь усвоила то, что у нас называется тоном хорошего общества. Амадиль занимал своё место среди острословов и по знатности рождения, и потому, что слыл посредственным сочинителем песен. Это не считалось особой заслугой при дворе, где очень ценили слащавые песенки и особого рода чопорные оды, в которых остроумие отпускалось по счёту.

Узнав, что Амандина будет на собрании, принц явился раньше обыкновенного. В тот день королева рассказывала о своих государственных подвигах. Она побывала в совете — ведь везде ей требовалось играть свою роль. Она исцарапала лицо канцлеру, вздумавшему возразить ей ради народного блага; наконец, громогласно объявила, что намерена править королевством так же, как собственным дворцом, то есть довести всех до бешенства.

Выслушивая этот прекрасный рассказ, сдобренный патетикой, все присутствующие выражали восхищение своими позами. Тем временем лирический поэт Дусине набрасывал на табличках оду королеве, которую отнюдь не собирался выдавать за плод труда или памяти.

Импровизация вскоре была готова, и автор начал читать её нараспев, напыщенным и довольным тоном. Слушатели внимали ему. Тут любовь Амадиля, увидев благоприятное стечение обстоятельств, решила сделать первый шаг.

Амандина задумалась. В сочинении Дусине не было ничего, что могло бы затронуть её вкус или вызвать зависть, и она совершенно его не слушала. Её скучающие глаза, искавшие развлечения, скользили по окружавшим предметам. Случайно они встретились с одним глазом Амадиля, говорившим самые нежные вещи на свете. Принцесса тотчас замерла. Что же было бы, увидь она оба глаза! Но принц сидел к ней в профиль, а другой глаз скрывался за длинным носом.

Влекомая невольным чувством, она не могла отвести взгляда от того, что его приковало. Рядом с этим глазом вся остальная природа казалась ей немой: он говорил её сердцу на языке столь же трогательном, сколь неведомом.

Одно испытанное удовольствие ведёт к другому. Амандина, поддавшись любопытству и почти не сознавая, что делает, захотела проверить, в согласии ли второй глаз принца с тем, который она уже увидела. Для этого пришлось заметно переменить положение. Она наклонилась слишком далеко, кресло скользнуло по паркету, и она упала. Падение не оказалось опасным: принц, словно предвидев его, успел подойти и подхватить её. Но, поспешив на помощь, он наступил на лапку королевского кота, сидевшего рядом. Ворчун издал ужасающее мяуканье, и все переполошились.

Беда была немалая: трудно даже поверить, каким почётом пользовался Ворчун при дворе. Королева любила

только его и лишь с ним советовалась. Она повсюду брала его с собой и беспрестанно предлагала придворным поклоняться ему. Все его ласкали, все старались заслужить его благосклонность. Счастлив был тот, кому он протягивал бархатную лапку!

Крики Ворчуна привели Филигранну в необычайное исступление. Она высказала Амадилю всё, что подсказал гнев; оправдания принца лишь сильнее её раздражили. Она запретила ему впредь показываться ей на глаза и поспешила запереться у себя на восемь дней.

Амадиль был далеко не самым огорчённым свидетелем этой прискорбной истории. Тайное предчувствие наполняло его радостью. Он перехватил несколько взглядов Амандины, обещавших не слишком суровое обращение. Он держал прелестную принцессу в объятиях, и она не рассердилась. Наконец, когда королева осыпала его бранью, Амандина, казалось, сочувствовала его затруднению.

Зато злосчастный Дусине был в отчаянии. Едва оставшись на свободе, он закричал громче Ворчуна. Да кто бы на его месте не закричал? Ода должна была принести ему придворную пенсию; прочли только половину, а вся соль как раз была в конце.