Kitabı oxu: «Матрица и потенциал характера. С позиций архетипического подхода и теорий развития. В поисках неиссякаемого источника духа»

NANCY J. DOUGHERTY JACQUELINE J. WEST

THE MATRIX AND MEANING OF CHARACTER

AN ARCHETYPAL AND DEVELOPMENTAL APPROACH

SEARCHING FOR THE WELLSPRING OF SPIRIT

Authorised translation from the English language edition published by Routledge, a member of the Taylor & Francis Group

Выражаем благодарность за помощь в реализации проекта Л. А. Хегаю (Московская ассоциация аналитической психологии) и Н. И. Сидоренко (Уральская ассоциация аналитической психологии и психоанализа)

© Nancy J. Dougherty, Jacqueline J. West, 2007

© Когито-Центр, 2014

Благодарности

К сожалению, мы не можем назвать поименно всех людей, которые содействовали появлению этой книги. Все они – учителя, воспитатели, друзья, коллеги, аспиранты и в особенности пациенты – вдохновляли и обогащали нас.

И все же из этого множества людей нам бы хотелось выделить нескольких человек, благодаря которым книга увидела свет. Среди них Джером Бернштайн, Гус Квик, Кейт Хос из издательства Рутледж, Катарин Джоунс, Том Келли, Клодетт Килкарни, Стэн Марлан, Кларисса Пинкола Эстес, Рон Шенк и Мюррей Стайн.

Кроме того, я, Нэнси Догерти, хотела бы выразить свою признательность Лоис Хан, Луеве Лернер, Харриет Гордон Махтигер, Лауре Мак-Гру, Шарон Смит и Биллу Уолкеру за их огромную поддержку, а также человеческое участие и доброту. А я, Жаклин Вест, хочу поблагодарить Джоан Буреш, Джима Боггса, Даниэля Бордело, Джоан Херцберг, Майкла и Вирджинию Кан, Дианн Нойманн, Мередит Иннинг и Тима Сандерсона за их непоколебимую веру в меня и бесценную дружбу.

Также хотелось бы отметить вклад наших юнгианских институтов, являющихся оплотом знаний и коллегиальности – Межрегионального общества юнгианских аналитиков, Института К. Г. Юнга в Чикаго и Института К. Г. Юнга в Санта-Фе.

Мы обе выражаем искреннюю благодарность нашим семьям и безмерно дорожим жизнеутверждающими дарами, которые преподнесли нам те, кто взрослел рядом с нами, пока мы писали книгу: Джошуа и Девора (со стороны Жаклин Вест), Рэнди, Алекс и Джейми, а также Маргарет, Сьюзанн и Джексон Рэндалл (со стороны Нэнси Догерти).

От всего сердца мы благодарим наших мужей. Их ежедневное присутствие в нашей жизни и любовь давали нам столь необходимую поддержку и стимул к работе. Я, Жаклин Вест, хочу признаться в том, что необычайно крепкая любовь Джеффри, его вдохновенное чувство товарищества и неповторимая индивидуальность украшают мою жизнь и воодушевляют меня. Я, Нэнси Догерти, выражаю свою глубочайшую признательность Сэнди. Его игривость, надежность и внимательность придают силы в повседневной жизни, а мечты о плавании в теплых морях сплотили нас в настоящую дружную семью.

И, конечно же, мы хотим поблагодарить друг друга за нашу дружбу, за дух товарищества и единое чувство смысла и цели – все то, что объединяло нас в работе над книгой. Обнаружив явные различия в характерах, мы с любопытством присмотрелись друг к другу и, движимые упорством и любовью, исследовали – ведя диалог – их сложные структуры. Благодаря диалогу мы не только пришли к пониманию того, каким образом структуры характера помогают защищаться и побуждают к отношениям и индивидуации, но и решились создать классификацию разных характерологических структур, которая собственно и является темой этой книги. Процесс написания очень обогатил нас и в личностном, и в профессиональном плане. Нам невероятно повезло, поскольку в этом путешествии мы стали друг для друга великолепными попутчицами.

И наконец, мы преисполнены благодарности нашим внутренним неистощимым источникам духа, так щедро питавшим нас в пути.

Введение

Дыхание Изиды

Одним из источников вдохновения, побудивших нас к написанию этой книги, стал древнеегипетский миф об Изиде и Осирисе. Эта великая история любви и смерти на протяжении столетий трогала сердца людей, более всего тот момент, когда Изида своим дыханием возвращала к жизни расчлененное тело Осириса. Согласно мифу¹:

Божественная пара – Изида и Осирис – правила вселенной древних египтян в эпоху ее расцвета и благоденствия. Когда все пребывало в великой гармонии и целостности, злой брат Осириса – Сет, движимый завистью, решил захватить власть. Он взял своего брата в плен, разрубил его тело на несколько частей и разбросал их в долине Нила. В великой скорби бродила Изида по берегам реки, разыскивая и собирая в корзину расчлененные останки Осириса. Затем спустилась она в подземный мир и на алтаре соединила найденные части. Обернувшись птицей, взлетела Изида над телом своего мужа и осенила его своим дыханием. И пробудилось в Осирисе желание, и оплодотворил он жену свою. И родился от этого союза божественный ребенок, и нарекли его Гором, и стал он провозвестником нового мира.

Цель нашей книги – вернуть к жизни «тело» знаний о структурах характера, осенив его «дыханием» вечных мифологических тем, лежащих в основе человеческого развития. Как клиницисты, мы хорошо знакомы с терминологией, описывающей характерологические паттерны. Этот диагностический язык достаточно разработан и представляет собой необыкновенной богатый ресурс для понимания психических процессов. Но он теряет свою значимость и ценность, если применяется шаблонно и небрежно. На практике в своей конкретизированной и упрощенной форме он может звучать оскорбительно по отношению к пациентам и лишать терапию ее творческого потенциала. По этой причине многие терапевты неохотно пользуются этой терминологией. Действительно, наш клинический язык постоянно дифференцируется и все больше напоминает расчлененное тело Осириса: он дробится на дискретные и порой совершенно безжизненные куски. Мертвые слова – жизнь ушла. И, наоборот, наполненный жизнью термин, например «нарциссизм», обретает глубину и целостность, и таящийся в нем дух раскрывает себя в новом аутентичном смысле. Живой диагностический язык способен сделать клиническую работу не только эффективной, но и увлекательной, позволяя проникать в психические глубины и находить там нужное направление.

А каких представлений о структурах характера придерживаетесь вы? Задайте себе несколько вопросов: удобно ли вам пользоваться дифференцированным языком психопатологии? может быть, вы склонны воздерживаться от его использования? делите ли вы своих пациентов на тех, кто страдает неврозом, и тех, у кого присутствует характерологическое расстройство? влияет ли такое разделение на форму ваших интервенций? считаете ли вы, что используемые вами диагностические термины описывают нечто, присущее только вашим пациентам, или же они обозначают некие паттерны, общие для всех людей?

Мы пришли к выводу, что в основе бытия каждого человека лежит та или иная потенциально распознаваемая структура характера, которая с психодиагностической точки зрения может быть описана как характерологическое расстройство. Такой взгляд представляется нам слишком зауженным, поскольку характер любого из нас раскрывается в континууме от структуры характера, которую можно считать естественным явлением, до собственно характерологического расстройства.

Смешения архетипической реальности и персональной истории, нуминозной энергии и раннего травматического опыта встречаются с защитами, выстроенными психикой в попытке создать безопасность, связность и постоянство. Взаимодействие этих факторов приводит к формированию опознаваемых структур характера. Таким образом, структура характера является индивидуальным портретом, который отображает архетипические темы и личные травмы, а также то, с чем удалось справиться, и то, от чего пришлось защищаться на том или ином этапе развития.

Этимологически слово «характер» происходит от греческого χαρακτήρ – «запечатлевать», однокоренного с латинским «archetypum», что значит «оригинальный, особый». Применительно к отдельному качеству или набору качеств «характер» обозначает поведенческий или личностный паттерн человека, его отличительные черты и свойства (Webster’s Dictionary, 1983, р. 304). Учитывая разнообразные оттенки значения, можно сказать, что характер представляет собой серию особых зарубок на древе нашей личности. И, несмотря на то, что мы можем развивать гибкие и свободные эго-структуры, наша индивидуальность навечно «вырублена» – запечатлена в нашем характере.

Ядро любого характера содержит парадокс: с одной стороны, это защитная структура, с другой – адаптивная и обладающая потенциалом развития, наполненная вдохновляющим архетипическим присутствием. Таким образом, наши травмы, наша индивидуальность и наши способности напрямую связаны друг с другом. В самой структуре характера заложено зерно трансформации и индивидуации. Действительно, и в нашем собственном анализе, и в работе с пациентами мы не раз убеждались в том, что трансформация происходит не вопреки, а благодаря структурам характера. Именно благодаря нашим ранам, архетипическим по своей природе, мы получаем возможность исцелиться на самом глубоком уровне, пробудить творческие энергии и запустить процесс индивидуации.

Еще во время учебы и подготовки к аттестационным экзаменам и позже, когда уже началась наша аналитическая практика, мы обнаружили, что наш разговор заметно оживляется, когда мы начинаем переводить диагностические термины на язык архетипов. Но еще большее оживление воцарялось, когда мы обсуждали самих себя. Каждая из нас разбирала и описывала собственную личность и собственный психический ландшафт, пользуясь как традиционной терминологией, так и архетипическим языком. Мы все яснее видели, в какой форме паттерны, присущие нашим структурам характера, проявляются в нашей работе и жизни. А затем постепенно мы приступили к изучению того, каким образом эти паттерны влияют на наши взаимоотношения, а также на отношения с родственниками, друзьями и пациентами.

Мы описываем свой опыт, чтобы и в вас пробудился интерес к исследованию вашей базовой структуры характера. Разве вам, дорогой читатель, не любопытно узнать, какой характерологический паттерн наиболее точно описывает ваш собственный опыт? Может вы считаете, что ваш паттерн ближе всего к нарциссическому? Или он схож с пограничной динамикой? Или связан с шизоидной реальностью? Нелегко задавать вопросы на языке, который используется для обозначения степени ненормальности. Ведь такой язык, применяемый только по отношению к пациенту, незаметно отделяет его от терапевта. Мы предлагаем терапевтам, как бы трудно это ни было, распознавать и описывать собственные паттерны в этой же терминологии, и тогда мы выйдем за пределы плоскости иерархически-дистанцированных отношений, в которых есть лишь субъект и объект познания, и окажемся в пространстве взаимности. Продвигаясь вперед от главы к главе, спрашивайте себя, комфортно ли вам в той или иной характерологической реальности. Почувствуйте и примерьтесь к различным описаниям характера. Разобравшись, какой паттерн является базовым в вашей структуре, проанализируйте, каким образом он влияет на ваши взаимодействия с окружающими.

Когда мы понимаем, что наш характер, с одной стороны, отражает нашу личную историю, а с другой – архетипическую реальность, мы погружаемся в более насыщенное интерсубъективное пространство, в котором мы связаны с другими более разнообразно и творчески. В клинической практике терапевт сможет более точно чувствовать и понимать потребности пациентов, если будет учитывать то обстоятельство, что и его личность оказывает на них встречное воздействие в результате возрастающей настройки друг на друга. В аналитическом пространстве может возникать, например, и шизоидная, и пограничная, и нарциссическая динамика. Необходимо уметь распознавать эти мощные, сменяющие друг друга состояния, которые могут либо затмить, либо озарить терапевтические отношения. Где бы ни протекали эти процессы – в анализе или за его пределами, – их исследование может раскрыть наши сердца и пробудить воображение для постижения глубин человеческого опыта и смысла жизни.

Может быть, вам уже захотелось перескочить к следующим главам. Какая сказка вызывает у вас более сильный отклик: та, в которой говорится о злой королеве, или другая, о девочке, замерзшей в снегу? Вы все готовы отдать за любовь или, напротив, стремитесь сохранять самообладание любой ценой? Вас больше притягивает тот, кто остроумен, или тот, кто мудр? Некоторым из вас, прежде чем продолжить чтение нашей книги, не помешает ознакомиться с теоретической частью введения; другие же, наоборот, могут сразу перейти к основному тексту.

Матрица структур характера: архетипический подход и модели развития

Язык клинических описаний – это система образов. Явления, описываемые с его помощью, также изображаются в других символических системах, таких как сказки и мифы. На клиническом языке мы называем пациентов обсессивно-компульсивными, пограничными и т. д. На языке архетипов мы говорим, что в человека вселился Дионис или он живет в стеклянном гробу, или накрепко прилип к смоляному чучелку, или работает, как Золушка, и т. д. Руководствуясь знаниями о том, что оба языка символически представляют одну и ту же реальность, мы составили описания структур характера.

Используя мифологические темы и образы наряду с пониманием психопатологии, мы сплели полотно из нитей архетипической и клинической реальностей, на котором проступили девять взаимосвязанных структур характера. Наша модель доэдипальных структур соединяет современные психоаналитические представления о характере с юнгианским подходом к природе и динамике психики. Эти девять структур характера являются не столько типологической системой, сколько представляют собой упорядоченные диагностические и архетипические образы, объединенные в мифопоэтическую модель. Мы признаем, что это лишь один из возможных взглядов на структуру характера². Составляя свой словарь клинических терминов, мы пользовались несколькими источниками, но чаще всего обращались к работе Маквильямс (McWilliams, 1994), в которой она умело обобщила результаты многолетних исследований Юнга, Фрейда, Кернберга, Миллона, Кохута, Штерна, Боулби, Фейрберна, Винникотта, Гантрипа и многих других психоаналитиков и психологов.

Наша Матрица показывает, что девять структур характера привязаны к этапам раннего развития и архетипическим темам. Развиваясь, психика каждого человека проходит через три разные стадии, характеризуемые разной степенью выделения Эго из коллективного бессознательного. Мы дали им следующие названия: примитивная, или ранняя, нарциссическая и преневротическая. Человек усваивает также один из трех специфических паттернов отношений: избегающий, ищущий или антагонистический. Паттерн отношений, который, собственно, и определяет жизнь человека, возникает из совокупности факторов, в которую входят архетипические силы, биологическая предрасположенность, условия развития, а также элемент случайности или то, что называется тайной жизни. Три структуры характера, образующиеся вокруг паттерна отношений, описываются в тематически связанных, но при этом совершенно непохожих образах, сказках и жизненных историях. Такой «портрет» мы называем ландшафтом характера.

Все девять структур характера одна за другой обрисовываются в отдельных главах этой книги. Портрет каждой структуры создается с помощью амплификаций к сказкам, мифам, стихотворениям, произведениям живописи и литературы. Однако прежде чем приступить к чтению глав книги, следует ознакомиться еще с несколькими вводными комментариями. Сначала мы рассмотрим особенности всех стадий развития, а затем расскажем, как на каждой из этих стадий проявляется базовый паттерн отношений.

Стадии развития

Подобно многим теоретикам (Fairbairn, 1954; Neumann, 1954; Jung, 1956a; Edinger, 1972; Fordham, 1974; Eigen, 1986), мы полагаем, что человеческое развитие начинается в состоянии единства, которое символически воплощается в таких образах, как уроборический союз, психическое ядро, древнее единое Эго, святая святых, безымянный создатель или Самость. Классическая аналитическая психология уже ответила на вопрос, каким образом Эго развивается из Самости, то есть как сознание дифференцируется от бессознательного. Эдингер расширил этот базовый посыл, выдвинув предположение о том, что напряжение, неизменно возникающее между Эго и Самостью в процессе дифференциации сознания от бессознательного, приводит к формированию оси Эго—Самость (Edinger, 1972). Современная юнгианская теория дополнила эти идеи более детальными соображениями о том, как на развитии отношений Эго и Самости сказывается взаимодействие ребенка с его окружением, то есть с теми, кто заботится о нем³. Объединив все эти взгляды, мы выделили три стадии развития.

Характер формируется как под влиянием внутренней врожденной предрасположенности, так и под воздействием внешнего окружения. Знание основых положений теории сложных систем и понимание неленейной динамики развития позволяют не приписывать главной роли ни одному из этих факторов. Лишь учитывая напряжение, порождаемое этой неопределенностью, мы можем попытаться описать конфигурации, возникающие в ходе развития ребенка в соответствующем возрасте. В нашем представлении стадии развития – это нарративы о самых распространенных процессах, возникающих в рамках сложной системы взаимодействий между Самостью, Эго и миром отношений с другими. Мы рассматриваем стадии развития в качестве одного из элементов «композиции, которая в большей степени является калейдоскопической, нежели линейной и монолитной» (Harris, 2005, р. 8). Другим элементом «композиции» является базовый паттерн отношений, активизация которого на той или иной стадии развития приводит к формированию структуры характера.

Матрица структур характера

Прежде чем перейти к описанию каждой из трех стадий развития, хотелось бы пояснить, что мы имеем в виду, когда говорим об архетипе и оси Эго—Самость. Для нас это, с одной стороны, образные конструкты, с другой – некие вполне автономные сущности, которые обладают особой, не постижимой до конца природой, проявляющейся в психическом опыте и оказывающей влияние на развитие человека. Архетипические переживания или опыт связаны с теми аспектами бытия, которые символизируют вечное и нуминозное, они часто биполярны и наполнены благоговением и ужасом. В психике они проявляются в образах, аффектах и действиях.

Ось Эго—Самость – это метафора, описывающая систему, которая формируется в результате взаимодействия сознания и бессознательного. Вслед за многими юнгианцами (Шульманом, Бернштейном, Вилкинсоном, Кноксом, Хогенсоном) мы попытались применить положения теории комплексных адаптивных систем для описания внутреннего устройства психики. С точки зрения теории сложных систем, ось Эго—Самость представляет собой самоорганизующуюся, комплексную адаптивную систему, способную к самовоспроизведению. В этой системе реализуется так называемая аутопойетическая динамика (от гр. αὐτός – сам, ποίησις – создание), для которой характерны взаимосвязанные процессы разрушения и трансформации компонентов (Maturana, Varela, 1991). В этих процессах, порождающих и реализующих друг друга, проявляется фундаментальная взаимодополняемость структуры и функции. В этом смысле Эго и Самость как компоненты целостной системы реализуются и трансформируются в процессе функционирования оси Эго—Самость. В действительности дифференциация Эго и Самости, а также развитие диалога между ними – проявления процессов разрушения и трансформации, свойственных самоорганизующейся системе. Непрерывно обновляясь, ось Эго—Самость порождает опыт, который мы называем архетипическим и нуминозным.

С юнгианской точки зрения, психика, подобно любой самоорганизующейся системе, представляет собой совокупность процессов, в данном случае сознательных и бессознательных. В этой системе Эго является центром сознательной личности, а Самость – центром всей психики. При этом мы не рассматриваем Самость как нечто буквальное – как некую материальную структуру, распознаваемого другого или конкретную божественную сущность, управляющую миром (Jung, 1943, par. 32). Под ней мы понимаем объективную реальность, в которой вселенский смысл переплетается с субъективным человеческим бытием. Самость можно символически уподобить неведомой силе, неявленному присутствию, вдохновляющему источнику и т. д. Эти символические формы привели Юнга к пониманию Самости как архетипа целостности – упорядочивающего и объединяющего центра психики.

Эго ребенка, рождающегося в состоянии единства со всем сущим, постепенно дифференцируется от Самости. Ребенок научается отделяться от бессознательного, или, другими словами, от архетипической реальности, но все же остается динамически связанным с ней. Он вынужден справляться со сложными и часто фрустрирующими переживаниями, вызванными архетипической реальностью, а также соматическими, аффективными и когнитивными факторами взаимодействиями с окружающими.

Когда переживания становятся угрожающими, у ребенка естественным образом включаются защиты. Используемые многократно на протяжении долгого времени, эти защиты наносят вред отношениям Эго и Самости. Они делают ось Эго— Самость ригидной, а придавая ей жесткость, тем самым лишают Эго и бессознательное способности контактировать друг с другом. Образно можно представить, что защиты блокируют поток энергии вдоль оси Эго—Самость и таким образом разрушают зарождающийся между ними диалог. Эта защитная блокада надежно изолирует Эго не только от потенциально всеобъемлющей власти Самости, но и от ее нуминозности, богатства и изобилия. В результате человек может оказаться почти полностью отрезанным от неиссякаемого источника жизни, собственной аутентичности, душевных и телесных переживаний. Затопленный бессознательным или отрезанный от него, человек наглухо закрыт от великих тайн жизни⁴.

Общее описание примитивной стадии

Самая ранняя стадия развития – «примитивная» – охватывает первые 18 месяцев жизни. В течение этого периода новорожденный как бы находится «один на один со вселенной». Пребывая в состоянии только-только зарождающегося сознания, ребенок склонен воспринимать мир исключительно в архетипических образах. Для слабого младенческого Эго все окружающее выглядит преувеличенно, подобно тому как мы, взрослые, видим сказочных героев: вот ведьма, вот королева, а вот принц на белом коне или ужасное чудовище. Ребенок видит реальность в нуминозном, архетипическом аспекте. Так, хмурый взгляд матери может восприниматься как угрожающая жизни ярость, а ее кратковременное отсутствие переживаться как вечное пребывание в аду.

Поскольку нарождающееся Эго не дифференцировано в достаточной мере от бессознательного, архетипическое царство то и дело легко затягивает его обратно. Другими словами, психика ребенка, пытающегося отстоять свои первые, ранние победы в дифференциации (младенец стремится отделиться от матери, Эго – от Самости), постоянно сталкивается с угрозой быть заново поглощенной бессознательным. Стрессовая ситуация, коей является возможная регрессия в состояние недифференцированности, заставляет ребенка применять особые защиты. К ним относятся классические примитивные защиты – расщепление и проективная идентификация (McWilliams, 1994, р. 112)⁵. Они названы примитивными не только потому, что используются в таком раннем возрасте, но и потому что являются достаточно радикальными по своему воздействию. Они надежно изолируют одни части психики от взаимодействия с другими ее частями и/ или от взаимодействия с окружающими⁶. Юнгианские психоаналитики выделяют еще и ранние защиты Самости (Stein, 1967; Fordham, 1974). Они приводятся в действие, когда связное Эго еще не сформировано, следовательно, «управление» ими осуществляет не Эго, а более глубинный центр психики (Kalsched, 1996, р. 1–3). Эти защиты часто персонифицируются архетипическими фигурами, которые оберегают таинственную внутреннюю сердцевину личности, другими словами, Самость. Фактически психика ребенка пытается защитить целостность от непереносимых внутренних и внешних угроз. Мы также считаем, что, помимо примитивных защит Эго и защит Самости, ребенок может использовать в защитных целях и паттерн отношений: избегающий, ищущий и антагонистический. Сочетание всех этих разнообразных защит в итоге и помогает нарождающемуся Эго сохранить с трудом завоеванную дифференциацию и уберечь Самость. Комбинация из нескольких видов специфических защит, используемая чаще всего, и определяет формирование базовой структуры характера.

Если ребенок развивается в благоприятных условиях, то его защиты не становятся ригидными и жесткими, у него формируется способность гибко перерабатывать опыт реальности; он постепенно усваивает, что человеческая жизнь многомерна и изменчива. Но чем более угрожающей является внутрипсихическая или межличностная реальность, тем чаще он прибегает к негибкому, ригидному использованию ранних защит. Именно об этом говорит Маквильямс. По ее мнению, защиты вначале существуют лишь как формы здоровой творческой адаптации, которые при их многократном и негибком применении в ситуации непреодолимой угрозы превращаются в то, что мы, собственно, называем термином «защита» (McWilliams, 1994, р. 97).

Специалисты в области нейробиологии особо подчеркивают тот факт, что построение защитных структур на раннем этапе развития препятствует формированию сложных нейронных сетей. Шор разъясняет это следующим образом: если ребенок не имеет возможности взаимодействовать с эмоционально чутким и отзывчивым опекуном, образуя с ним открытую динамическую систему, то его кортико-лимбические структуры оказываются неподготовленными к принятию хаотической динамики, свойственной человеческим отношениям. «Такая система имеет тенденцию становиться статичной, закрытой и окружает себя защитными структурами с целью оградиться от возможных внешних нападений, которые могут вызвать дезинтеграцию и тяжело переживаемые психобиологические состояния. Окруженный защитами ребенок в дальнейшем сторонится всего незнакомого и не открывается навстречу новому обучающему опыту, который необходим для «полноценного развития правого полушария мозга». А такое структурное ограничение в будущем также отрицательно сказывается на способности к самоорганизации (Schore, 1997, р. 624).

Несмотря на то, что защиты стремятся усилить и укоренить естественную для ребенка склонность видеть мир в абсолютных образах, они одновременно помогают закрепить дифференциацию Эго от бессознательного, тем самым оберегая его от тотальной дезорганизации и утраты пока еще слабой связи с реальностью. Именно укрепление дифференциации и является основной задачей на примитивной стадии психологического развития.

Общее описание нарциссической стадии

Нарциссизм как стадия развития связан с переживанием чувств грандиозности и всемогущества, эксгибиционизмом и дальнейшим формированием отношений между Эго и Самостью. Он охватывает период от 1,5 до 2,5 лет и ставит перед ребенком ряд задач, решение которых определяет будущий тип его характера.

На этой стадии дифференциация Эго продолжается. И при условии, что окружение ребенка и его согласованность с родителем достаточно хорошие, происходит увеличение внутрипсихического пространства, в результате чего зарождается способность к рефлексии. Расширение пространства внутрипсихического мира совпадает с новым ощущением пространства между ребенком и его опекунами во внешнем мире. В межличностном пространстве ребенок получает возможность находить и получать родительское отзеркаливание, а также переживать идеализацию значимого другого, что содействует развитию у него здорового нарциссизма, который проявляется в ощущении компетентности, связности и устойчивости, а также в наличии творческого взаимодействия между Эго и Самостью.

Но если согласованность в паре родитель—ребенок на данной стадии недостаточно хорошая, то есть ребенок не получает адекватного отзеркаливания или отсутствует человек, которого можно идеализировать, тогда нарциссическая динамика начинает использоваться в защитных целях, а именно для сохранения достигнутой психической целостности. В результате ось Эго—Самость превращается в ригидную конструкцию, лишенную возможности развития – процесс дифференциации Эго от Самости прекращается, затрудняя формирование внутреннего пространства, столь необходимого для развития рефлексивного сознания. При этом Эго попадает в опасную ситуацию инфляции, раздуваясь от архетипического всемогущества и грандиозности (Schwartz-Salant, 1982, р. 19). Нарциссические защиты отгораживают Эго ребенка от невыносимого стыда и потенциально травмирующего опыта, помогая ему избежать пугающей регрессии на предыдущий уровень развития – примитивную стадию.

Общее описание преневротической стадии развития

Нарциссическую сменяет преневротическая стадия развития с ее собственными задачами и вызовами, которая охватывает период от 2,5 до 4 лет. На этом этапе ребенку больше не надо направлять свою психическую энергию на дифференциацию Эго и формирование оси Эго—Самость. Наступает время войти в более просторный и сложный мир и построить с ним отношения. Ребенок пребывает в неком промежуточном пространстве: он выходит из диадных и стремится к сложным триадным отношениям. Он уже не на руках у матери, но еще не вовлечен в эдипальную борьбу. Продвигаясь вглубь триадных отношений, он сталкивается с влечением, соперничеством и чувством вины.

Термин «преневротический» был введен К. Хорнер в 1991 году для обозначения уровня отношений с объектом, которые являются более зрелыми по сравнению с пограничной организацией, но менее зрелыми по сравнению с невротической. Маквильямс дает подробное описание зрелых защит, применяемых на данном этапе развития. К ним относятся подавление, рационализация, аннулирование, обращение против себя, компартаментализация и вытеснение (McWilliams, 1994, р. 117). Как и примитивные защиты самой ранней стадии, зрелые защиты преневротического этапа изначально являются обычными инструментами психологической адаптации, но, используемые часто и негибко, они становятся препятствием на пути развития. Они сковывают Эго и не дают ему развивать активный диалог с Самостью. По сути, эти защиты создают разрыв в оси Эго—Самость, изолируя сознание от бессознательного. За приобретенную таким образом независимость от бессознательного Эго вынуждено расплачиваться подспудным ужасом перед регрессией, сулящей дезинтеграцию к примитивной стадии.

Базовые паттерны отношений

Избегающий, ищущий и антагонистический

Три стадии развития, которые мы описали выше, вступают во взаимодействие с тремя отличимыми друг от друга паттернами отношений. Для одного из них мы выбрали название избегающий, для второго – ищущий. В своем выборе мы опирались на работы Френсис Тастин, которая, изучая поведение детей, имеющих нарушения в развитии, выделила два типа динамики – инкапсуляцию и цепляние/запутывание (Tustin, 1990)⁷. Согласно наблюдениям Тастин, в ответ на фрустрирующую и травматическую ситуацию одни дети движутся от опекуна, другие – навстречу ему. В нашей Матрице движение от других с образованием некой защитной капсулы составляет основу избегающего паттерна отношений. Движение навстречу опекуну с образованием спутанности и слияния формирует ядро ищущего паттерна. В случае серьезной фрустрации и достаточно тяжелой травмы эти паттерны действуют и как межличностные защиты, работая вкупе с внутрипсихическими защитами, типичными для той или иной стадии развития.

Третий паттерн отношений – антагонистический. Он отражает сущность людей, которые, как говорила Хорни (Horney, 1939), «противодействуют другим». Каждый ребенок в возрасте 9 месяцев сталкивается с необходимостью преодолеть «страх Чужого». Если у ребенка нет надежной привязанности и эмоциональной связи с опекуном, то он может подпасть под власть «чужого селф-объекта», который воспринимается как хищник-преследователь (Grotstein, 1982, р. 63). С юнгианской точки зрения, такой «чужой селф-объект» – это нечеловеческий, архетипический «иной», который часто отождествляется с темной стороной трикстера и способен легко подчинить себе незрелую психику. Такое явление, когда «Эго захвачено архетипической фигурой», Юнг называл одержимостью (цит. по: Hart, 2001, р. 92).

Современные исследования в области нейробиологии объясняют, каким образом неудача в установлении привязанности приводит к ситуации одержимости архетипической фигурой Чужого. Благодаря последовательному поступательному выстраиванию привязанности между матерью и ребенком нейроны связываются друг с другом в нейронные сети, что в итоге запускает или активирует связи между мозговым стволом и лимбическими структурами. Однако если здоровому ребенку достается угрожающая материнская фигура, то у него не складываются столь необходимые привязанности, содействующие эмоциональному развитию и формированию зрелой нервной системы. Ребенок не испытывает важных для него ощущений, которые позволили бы нейронным сетям полноценно сформироваться и соединить мозговые и лимбические структуры, отвечающие за эмоциональные переживания. Поскольку сети «недогружаются», происходит их усечение. А неиспользуемые, они атрофируются. Таким образом наносится серьезный урон дальнейшему эмоциональному развитию (Schore, 2003а, b).

По причине отсутствия необходимых нейронных связей, что обусловлено неудачей в установлении межличностных привязанностей, ребенок идентифицирует себя с темной, хищнической стороной трикстера и усваивает антагонистический паттерн отношений. У него, захваченного этой фигурой, всё и все вызывают враждебность или антагонизм: опекуны, окружающие и даже собственный внутренний мир. Манипулирование, доминирование и агрессивный контроль используются в качестве защитных маневров. Как и в других паттернах отношений, ригидность межличностных защит антагонистического паттерна находится в прямой зависимости от тяжести нарушений в детском развитии.

Архетипические ландшафты паттернов

По мере формирования защит вырисовывается не только специфическая динамика межличностных отношений, но и характерные архетипические ландшафты. Человек с избегающим паттерном очарован образами образами архетипического мира – его бескрайностью и вечностью. Он отстраненно бродит в его холодной и гулкой пустоте «в сопровождении» собственного интеллекта и воображения. Человек ищущего паттерна заворожен экстазом и глубиной отношений. Под властью архетипического аффекта он погружается в хаос разрывающихся и вновь образующихся связей. А человек с антагонистическим паттерном, захваченный архетипическим хищником, живет в реальности доминирования и подчинения, добиваясь своих целей с помощью угроз и физической силы. Паттерны, в которых стойко проявляются вышеописанные архетипические темы, сплетаются с динамикой развития, порождая несколько структур характера, отличных друг от друга.

Структуры характера

Структура характера является «сборным продуктом» (soft-assembly) (Harris, 2005, р. 18), поскольку появляется в результате наложения паттерна отношений на стадию развития. Таким образом, каждая структура характера представляет собой уникальное сочетание внутрипсихических защит, свойственных той или иной стадии развития, и межличностных защит, основанных на том или ином паттерне. Если эта комбинация защит используется ригидно, то и сама структура характера превращается в защитный паттерн.

Каждый из трех паттернов отношений – избегающий, ищущий или антагонистический – проявляется по-своему на разных стадиях развития. Сущностные характеристики каждого паттерна отношений наиболее ярко проступают на примитивной стадии, где архетипические образы, аффекты и действия предстают в своем самом «грубом и сыром» виде. Если характер человека закладывается на примитивной стадии, то при ее взаимодействии с избегающим паттерном формируется шизоидная структура характера, с ищущим – пограничная, а с антагонистическим – психопатическая.

При сочетании нарциссических защит, используемых ребенком в ходе развития, с уже закрепившимся паттерном и лежащим в его основе архетипическим ландшафтом возникают три отличных друг от друга формы нарциссима. Если характер человека закладывается на нарциссической стадии, то при избегающем паттерне у него развивается контрзависимая нарциссическая структура характера, при ищущем – зависимая нарциссическая, а при антагонистическом – альфа-нарциссическая⁸. Все три нарциссические структуры используют нарциссическую динамику в защитных целях, оберегая связь Эго и Самости, но делают это по-разному. Так, контрзависимый нарцисс, защищаясь, уходит в архетипически заряженный мир интеллекта и воображения, зависимый нарцисс впадает в глубокий и сильный аффект, а движимый архетипической энергией альфа-нарцисс совершает манипулятивные, хищнические действия. Мы считаем, что такая классификация дает ответы на многие вопросы, неизменно возникающие при диагностике и терапии нарциссизма.

И наконец, преневротическая стадия развития со свойственными ей эго-защитами. На этой стадии у ребенка с избегающим паттерном формируется обсессивно-компульсивная структура характера, у ребенка с ищущим паттерном – истерическая, а с антагонистическим – пассивно-агрессивная.

Мы прекрасно понимаем, что личность человека нельзя втиснуть в какую-то одну категорию, как и то, что одна категория не дает исчерпывающего описания человека. Нам бы хотелось, чтобы и вы, наши читатели, воспринимали предложенные концепции символически, как творческую игру ума. Помните о них, когда общаетесь с другими или размышляете о самих себе. Мы делимся своими соображениями, чтобы прояснить некоторые аспекты, а не дать их точное определение. Наши идеи могут помочь полно и ясно осознать базовую структуру характера, которая благодаря своей архетипической природе не только соединяет человека с его собственной творческой энергией, но и с источником вселенского смысла. Кроме того, пониманию человека становятся доступны все остальные структуры и паттерны, несмотря на то, что основу его личности всегда составляла и будет составлять одна конкретная структура характера. В действительности чем более индивидуализирован человек, тем активнее другие паттерны проявляются в его жизни, дополняя его базовую структуру характера. И мы ни в коем случае не считаем, что предложенные нами девять структур характера могут дать исчерпывающее описание личности во всей ее уникальности⁹.

Регрессия, тень и интерсубъективное поле

Регрессия

Мы уже несколько раз упоминали о регрессии, когда обсуждали паттерны отношений. Юнг неоднократно подчеркивал важность регрессии, которая возвращает человека в «пренатальное» состояние, в темноту бессознательного, где «дремлет божественное дитя, терпеливо ожидая своего воплощения в сознании. Этот ребенок есть зародыш целостности». (Jung, 1956а, par. 508–510). Регрессия как важный созидательный процесс происходит на всех стадиях развития, выделенных нами. Мы заметили, что и ребенок, пытающийся отстоять завоеванную на примитивной стадии дифференциацию, и взрослый, структура характера которого закладывалась в этот период, испытывают угрозу быть снова поглощенными бессознательным. Подобным же образом ребенок, сталкивающийся с вызовами нарциссической стадии, и взрослый, чья структура характера начала формироваться на этом этапе развития, подвергаются опасности регрессировать сначала в примитивную стадию, а затем в бессознательное с его пугающим отсутствием дифференциации. Точно так же поступательно может регрессировать в архетипическое недифференцированное пространство и человек, чей характер оформлялся на преневротической стадии.

Так, работая с человеком, имеющим зависимую нарциссическую структуру, можно наблюдать, как в ходе аналитической сессии или в ситуации дезинтегративного стресса он регрессирует в пограничное состояние. Он может обратиться к использованию примитивных защит, таких как расщепление и проективная идентификация, и вести себя нетипично, оказавшись во власти «грубых» архетипических аффектов, хаотичных и разрывающих на части. Точно так же в работе с истерическим пациентом нужно быть готовым к тому, что при исследовании своих ранних детских воспоминаний и аффектов он в конечном счете регрессирует в пограничное пространство. Чтобы помочь психике перестроиться, пациент должен не только проработать базовую структуру своего характера, но и вернуться в более ранние состояния, предшествующие ее формированию.

Созидательная регрессия, хорошо проработанная в рамках переноса, может способствовать реструктуризации защит и трансформации отношений Эго и Самости. Однако регрессия вызывает сопротивление, что в общем не удивительно, поскольку ранние состояния скрывают более дезинтегрирующую и, следовательно, менее функциональную динамику по сравнению с состояниями поздних стадий развития. Регрессия действительно может восприниматься и переживаться как коллапс, предательское отступление и ужасное поражение. Безусловно, справиться с более примитивными состояниями предшествующих этапов намного труднее, но именно они образуют фундамент нашего развития. Поэтому как бы тяжело ни было, аналитическое исследование ранних паттернов необходимо для того, чтобы интегрировать их динамические резервы, которые ригидно отвергаются защитами, сформировавшимися на более поздних стадиях. Когда эта примитивная динамика выводится на уровень сознания, человек получает прямой доступ к источнику витальной силы и аутентичности, расположенному в самой сердцевине психики. По мере того как он освобождается от жестких оков защит, его столкновения с Самостью во время спуска в подземный мир становятся все более напряженными, сокрушающими и дезорганизующими. По словам Юнга, «переживание Самости всегда наносит поражение Эго» (Jung, 1955, par. 778). Но если человек оказывается в состоянии принять это неизбежное поражение, сохранив целостность сознания, то благодаря возобновленному диалогу между Эго и Самостью он сможет прожить свою жизнь творчески и смиренно, будучи глубоко укорененным в ощущении своей внутренней силы.

Тень

Как уже отмечалось, в рамках любого паттерна отношений во время его проработки может произойти регрессия к предшествующим стадиям развития. А возможен ли некий переход из одного паттерна в другой? Сможет ли, например, человек с ищущим паттерном воспринять динамику избегающего и антагонистического паттернов? Мы считаем, что структуры характера, образующие разные паттерны, выполняют роль теневых элементов по отношению друг к другу. Задачи разных стадий развития человек разрешает с помощью средств одного конкретного паттерна, поэтому свойства двух других остаются для него явно чуждыми или инородными. Так, развитие человека с зависимой нарциссической структурой характера проходило в пределах ищущего паттерна, следовательно, люди, чьи структуры характера формировались в избегающем или антагонистическом паттерне, будут для него совершенно иными. Эта инаковость может вызывать восхищение, зависть, ненависть, безразличие, отвержение – именно так мы реагируем на теневые элементы. Однако некоторые из этих инаковых или теневых элементов человеку необходимо принять, чтобы достичь состояния целостности.

Юнгианцы давно придерживаются того мнения, что столкновение с тенью содействует исцелению и индивидуации. Узнавание различных структур характера может обогатить нашу способность видеть и взаимодействовать с «иным». Например, если в ходе анализа зависимый нарцисс регрессирует в пограничное состояние, это значит, что его теневые элементы могут оказаться в избегающем или антагонистическом паттерне, то есть в работе, вероятно, придется столкнуться с маневрами избегания и контроля. В конечном итоге эти переживания могут вести его к осознанному использованию этих механизмов и, следовательно, способствовать индивидуации.

Так сложилось, что юнгианцы хорошо обучены распознавать теневую сторону личности и работать с ней. Однако следует признать, что для подробного описания особенностей развития недостаточно только архетипического языка. Сегодня в поле психоанализа и юнгианской психологии больше внимания уделяется ранним детским переживаниям как в теоретическом, так и в практическом ракурсе. Благодаря такой направленности у нас появляется возможность усовершенствовать терминологию, применяемую для описания раннего, архетипически окрашенного опыта. Сейчас мы уже более четко понимаем, чувствуем и характеризуем паттерны, возникающие в период имплицитной памяти, то есть до формирования речи и эксплицитной памяти. Соединение новых представлений о развитии и архетипических амплификациях позволяет передать различия между вызывающим напряжение эмоциональным хаосом пограничной реальности, вечно замороженной бесконечной ужасающей пустотой шизоидного мира и непрекращающейся неусыпной борьбой за господство антагонистического паттерна. Благодаря все более четкому и ясному пониманию этих различий мы можем по-настоящему разобраться в том, какой паттерн является теневым по отношению к другому.

«Погружение в подземный мир», или, другими словами, созидательная регрессия и соприкосновение с «иным», дает человеку возможность воссоединиться с ощущением глубины и целостности и вступить в аутентичные отношения с Самостью. Регрессия, осознание теневых аспектов личности и конфронтация с ними приобретают важную роль в терапии ригидных структур характера. Последние исследования в области нейронаук привели к важному открытию: репаративная терапия влияет на пластичность мозга. По мнению Уилкинсона, «можно предположить, что в ходе аналитического процесса… в коре головного мозга образуются новые нейронные связи… их формированию способствует перенос, в рамках которого прошлое соединяется с настоящим и ранний эмоциональный опыт может быть вновь пережит и проработан» (Wilkinson 2005, р. 490). Можно сказать, что в пространстве осознанных, хорошо согласованных связей ригидное, ограничивающее действие защитных структур ослабевает, а жизнь постепенно наполняется динамизмом, энергией и близкими отношениями.

Регрессия и тень в интерсубъективном поле

Глубокое понимание регрессии и теневой динамики помогает терапевту не только тоньше чувствовать переживания пациента, но и полнее понимать процессы, протекающие в интерсубъективном поле, что немаловажно. Кроме того, аналитику необходимо досконально изучить собственную структуру характера, в том числе свойственный ему тип регрессии и теневой динамики. Тогда он сможет понять, каким образом его переживания взаимодействуют с переживаниями пациента. Терапевт с зависимой нарциссической структурой характера и, например, терапевт с контрзависимой нарциссической структурой характера будут совершенно по-разному воспринимать пациента с пограничной структурой. Мы считаем, что очень важно правильно распознать и хорошо изучить эти различия, поскольку сложные взаимодействия наших многогранных структур характера являются невероятно ценным источником информации и трансформирующей энергии.

Дополнительные комментарии

Видение Гора

В начале этой главы мы рассказали о том, что дыхание Изиды вернуло к жизни расчлененное тело Осириса и благодаря их воссоединению на свет появился божественный ребенок Гор – провозвестник нового мира. Царство Изиды и Осириса, где царила гармония, процветало сельское хозяйство, почитались музыка и духовность, оказалось отщепленным от собственных теневых элементов. Поэтому злодей Сет, брат Осириса, являвшийся носителем этих отрицаемых аспектов, и сверг его с престола. Новый царь Гор, имя которого означает «высоко над всеми», изображается в облике ястреба или сокола, а вместо глаз у него солнце и луна. Он воплощает ви́дение перспективы, способность воспринимать жизнь всесторонне. Он устанавливает в мире новый баланс сил.

Миф об Изиде и Осирисе пробудил в нас намерение, прибегнув к архетипическим амплификациям, оживить накопленные знания о структурах характера и попытаться привести к единству раздробленную терминологию, используемую для обозначения психопатологий. В мифе после воскрешения Изидой расчлененного тела Осириса рождается Гор. Ви́дение Гора сравнимо с осознанным восприятием. У нас эта история ассоциируется с образом живого «клинического» языка, который может пробудить к жизни сознание, освобождающее дух.

Более глубокое понимание структур характера помогает принимать их ограничения и потенциал. Вступив в контакт с Самостью как духовной силой, сознание может освободить структуру характера, которая прежде была не чем иным, как набором ригидных защит. Описание психологических расстройств общепонятным языком с привлечением ярких архетипических образов содействует обретению более широкого ви́дения. Благодаря такому живому языку каждый из нас сможет отнестись к собственной структуре характера и структуре характера другого человека с должным уважением, признав необходимость ее развития, а также по достоинству оценив скрытые в ней источники трансформации. Может показаться удивительным, но, с точки зрения предлагаемой нами модели, структура характера рассматривается скорее не как препятствие на пути духовного роста, а как центральный элемент эманации божественного. Соответственно, духовная практика и интроспекция собственных психологических состояний становятся неотделимы друг от друга. Признание того обстоятельства, что наши собственные раны, а следовательно, наши характерологические защиты являются источником нашего исцеления, превращает саму процедуру диагностики из акта имплицитного обвинения в процесс пытливого исследования и трансформации. Только в этом случае человек действительно сможет посмотреть на структуру своего характера как на своеобразный родник, бьющий из-под земли, источник питания, наделяющий способностью сопереживать другим и строить отношения.

Выкрикивание имен

Каждый раз, оказываясь на пороге нового отрезка времени,

Чтобы открыть следующие врата в подземное царство,

Нужно выкрикнуть имя.

(Anonymus)

Фрески и тексты, найденные в древнеегипетских гробницах, описывают передвижение по подземному миру как долгое и опасное путешествие. Чтобы обрести вечную жизнь, умерший должен следовать заданному пути. Часто он плывет на большом корабле или лодке в сопровождении нескольких богов и богинь. Корабль движется по загробному царству, разделенному на несколько территорий, которые иногда предстают в виде отрезков времени, а иногда – как отдельные пространства. Вход на каждую территорию напоминает порой змеиную глотку, а порой обычную дверь. Этот вход во временной интервал или пространство охраняется свирепым существом и находится под присмотром нескольких божеств. Каждый раз, когда корабль подходит к очередному порогу, усопший должен выкрикнуть имя хранителя ворот, тогда вход открывается и он вступает на новую территорию, хранящую свои опасности. Успешно и благополучно пройдя весь путь, он попадает в Чистилище, и если там признают, что он в достаточной степени чист душой, он будет жить вечно в царстве Осириса.

«Выкрикивание» имен перед вратами и есть тот яркий образ, который передает суть этой книги. Переходя к новой главе, мы как бы перемещаемся в следующий временной отрезок или пространство загробного мира. Выкрикивая имена, мы обозначаем каждую конкретную территорию, тем самым признавая ее и выказывая ей свое уважение. Совершая это действие, каждый из нас стремится войти в более глубокий и непосредственный контакт с Самостью. А чтобы правильно подобрать имя «хранителя», его нужно «знать в лицо», то есть необходимо понять, проработать, прочувствовать и в полной мере усвоить сущность именуемого. В нашей книге «Матрица и потенциал характера», подбирая имена, мы выкрикиваем названия динамических процессов, защит и архетипических ландшафтов, свойственных каждой структуре характера. Называние имен делает Эго все более сильным и гибким, а следовательно, все более способным к диалогу с Самостью. Окруженное защитами Эго слабо и ригидно и потому вновь и вновь попадает под власть неопосредованных архетипических энергий, воспринимая проявления Самости в искаженном и ограниченном виде. Напротив, бытие в диалоге с Самостью, что можно образно уподобить «обретению вечной жизни в царстве Осириса», психологически позволяет человеку испытывать блаженство гармонии со всем сущим и ощущать вечность в каждом моменте.

Итак, мы будем называть, выкрикивать имена, тем самым побуждая вас исследовать, обдумывать, размышлять, идти на контакт с божественными и демоническими силами, ждущими на «каждом отрезке времени», в каждой главе.

Часть I
Избегающий паттерн

Глава 1
Шизоидная структура характера
Замерзающий во льдах

Девочка со спичками

Было невероятно холодно, шел снег, сгущались сумерки. Канун Нового года. В холоде и темноте брела маленькая нищая девочка с непокрытой головой и босая… Девочка шла босиком по улице. Ее ножки распухли и покраснели от стужи. В руке она держала маленькую коробочку спичек, а в кармане ее передника лежало еще несколько коробочек. За весь день она не продала ни одной спички, и никто не подал ей ни гроша. Замерзшая и голодная брела она по городу; совсем измучилась, бедняжка!

(Andersen, 1976, р. 306–368)

Перед нами портрет человека потерянного, скитающегося, замороженного и неспособного установить контакт. Девочка заглядывает в окна деревенских домов, где в тепле отмечают семейные праздники. Страх не дает ей вернуться в свой холодный дом, к жестокому отцу – никого нельзя попросить о помощи. Смиренно сидит она в одиночестве на снегу. Лишенная человеческого тепла, она обращается к собственным скудным ресурсам – жжет оставшиеся спички, что в итоге и приводит ее в смертельные объятья собственных фантазий.

Важно отметить, что у девочки жестокий отец и нет матери. С клинической точки зрения, можно предположить, что именно пренебрежение самыми базовыми физическими и эмоциональными потребностями ребенка могло заморозить его изнутри. Изоляция, переживаемая в значимых детских отношениях, интернализуется во внутрипсихическую изоляцию. Шизоидный пациент испытывает ужасающую пустоту, невыразимый страх, его внутренний ландшафт не заселен человеческими фигурами. Он часто предается бесконечным мечтаниям и фантазиям, которые могут быть яркими, символическими и завораживающими. Если он обладает хорошо развитым интеллектом, то может частично утешиться, построив внутренний ледяной дворец, где будет жить один, в безопасности, но замороженный. Но даже несмотря на это, опасные глубины, непредсказуемость и смертельный ужас не оставляют его. Как и девочка со спичками, шизоидная личность обычно не контактирует со своим телом и аффектами, а также не способна организовать свои действия в этом мире. У нее нет связи с собственным телом как с вместилищем, то есть нет телесно переживаемого опыта. Она живет в теле, которое как бы спит или еще не пробудилось к жизни. При этом оно может быть нормально сформированным, но зажатым и не откликаться на прикосновения или реагировать на них отвращением. Шизоидная личность склонна проявлять настороженность, переходящую в гипербдительность, и легко затопляться чувствами.

С архетипической точки зрения, люди, которым в отношениях свойствен избегающий паттерн, отличаются незаурядным интеллектом и воображением. Захваченный благоговением перед ментально-символическим аспектом бессознательного, человек с шизоидной структурой характера пребывает во власти увлекательных событий внутреннего мира, куда сбегает от напряженного, аффективно заряженного опыта человеческих отношений. Он почти не способен вступать в близкие взаимодействия, хотя иногда обладает особой чувствительностью к ним. Он не может отстаивать свои интересы – для этого у него не хватает душевных сил. В то же время на определенной психологической дистанции люди с шизоидной структурой характера могут восприниматься искренними и незащищенными. Пытаясь сохранить безопасное личное пространство, они часто производят впечатление отчужденных и отстраненных. Поступая вопреки ожиданиям окружающих и ведя себя эксцентрично, они тем самым культивируют свою чрезмерную уникальность, которая еще больше отделяет их от мира. В то же время внутренне они бывают неумолимо самокритичны и невыносимо одиноки.

Совсем не редкость, когда пациенты с шизоидным профилем обращаются к аналитикам-юнгианцам. Та легкость, с которой они оперируют богатым на образы материалом своих фантазий и снов, создает благодатную почву для установления тесных аналитических отношений. Наша практика показывает, что переживаемый опыт и защитные структуры шизоидной личности с клинической точки зрения недостаточно признаны специалистами и даже идеализируются. Причина подобного отношения кроется в том, что у самих терапевтов шизоидные состояния в целом остаются непроанализированными и непроработанными.

Одна такая пациентка – молодая работающая женщина – жила только в своих снах. Неважно, что у нее был муж, трое детей и много знакомых. Прежде всего ее увлекала собственная внутренняя жизнь. На каждую сессию она приносила кипы листов, содержащих скрупулезные описания сложных архетипических сновидений. Заполняя наше пространство, яркие образы из этих сновидений редко снисходили до того, чтобы дать нам хотя бы секундочку пообщаться по-человечески. Но в конце концов такие секунды, когда мы по-настоящему контактировали, все же стали накапливаться. Со временем человеческая теплота наших отношений стала понемногу растапливать лед. Примерно в тот же период поток сновидений пошел на убыль, а их содержание сделалось более символически доступным, а не таким отстраненно архетипическим, как раньше. Теперь сновидения рассказывали о ее теле и ее жизни, в которой, опираясь на наш контакт, пациентка смогла увидеть и мрачность своего внутреннего ландшафта, и одновременно его богатство. Ниже мы вернемся к этому случаю (с. 67).

Благодаря погруженности в ментально-образный аспект бессознательного и способности легко контактировать с его содержанием, люди с шизоидной структурой характера обладают выраженной способностью к абстрактному мышлению. Они часто находят свое призвание в философии, религии, психоанализе, поэзии, математике и музыке. И это, несомненно, является их сильной стороной. Однако для диагностики основными критериями служат ограничения и защиты, а не достижения и сильные стороны Эго. Лишь те из них, кто обладает более развитым Эго, могут раскрыть свои способности в полную силу. Ведь из-за ограничений, обусловленных структурой характера, их творческий потенциал может остаться погребенным в бессознательном и так никогда и не раскрыться.

Умение наслаждаться уединением, интерес к занятиям наукой, философией и духовными практиками – вот то, что часто восхищает нас, терапевтов, в наших друзьях, в пациентах, да и в нас самих. Обладая чувствительностью и интеллектуальными ресурсами, люди с шизоидной структурой характера нередко выбирают профессии консультантов и терапевтов, в которых они применяют свою обостренную наблюдательность, помогая другим и при этом находясь от них на безопасном расстоянии. Терапевт с шизоидными чертами умеет создать в терапии атмосферу особой доверительности и близости, а распределение ролей в аналитических отношениях благоприятствует ему и защищает его. Такой терапевт переживает близость, избегая тех самых стрессов, которые делают отношения один на один столь напряженными для людей с избегающим паттерном. Тем не менее непроработанная и непроанализированная шизоидная инкапсуляция сказывается определенным образом на интерсубъектном поле, влияя, в частности, на процесс формирования глубокой эмоциональной связи и на вероятность неосознанного травмирования пациента.

Не каждого жизнь одаривает структурой, способствующей развитию воображения. Но как бы мы ни романтизировали шизоидный характер, боль и изоляция, присущие этой структуре, порой прорываются наружу в виде внезапных вспышек насилия, извращенных форм поведения и пагубных пристрастий. Шизоидный характер может выражать себя в самых разных вариантах адаптации. На шизоидной шкале располагаются и замкнутый человек, который в периоды декомпенсации подлежит госпитализации, и ученый, отличающийся высокой работоспособностью и сделавший карьеру, и художник, прославившийся своей самобытностью в мире искусства. Всех их объединяет склонность к изоляции. Если же человек обладает слабым Эго и минимальными материальными и культурными ресурсами, то картина может оказаться ужасной. Терпящий унижения рабочий, подспудно отыгрывающийся на жене; домохозяйка-затворница, не выносящая неповиновения своих детей и избивающая их до полусмерти; непризнанный уличный актер, погрязший в садомазохизме и наркотиках; тихий неприметный незнакомец, входящий в школу с оружием в руках, – все эти люди могут иметь шизоидную структуру характера.

Теоретическое обоснование

Может показаться, что мир сказки и мир теории разделяет огромное пространство, однако девочка со спичками символически присутствует во всех теоретических рассуждениях о пациентах, имеющих шизоидную структура характера. Ранние психологи-теоретики часто пользовались термином «шизоид» для описания человека, который предрасположен к шизофрении, но не является явным психотиком. Август Хох (August Hoch, 1910), описывая замкнутую личность, использовал определения: скрытный, нелюдимый и пассивно-упрямый. Крепелин (Kraepelin, 1913) ввел термин «аутичная личность», характеризуя человека, который, используя пассивную адаптацию в форме отчужденности, стабилизируется, не достигая психотического состояния. Юджин Блейлер впервые применил термин «шизоидия», описывая наименее тяжелый поведенческий паттерн в континууме шизофрении. Он характеризовал своих пациентов как подозрительных, неспособных к дискуссии и достаточно подавленных (Bleuler, 1922, 1929).

Юнг пишет о том, что сознание шизоидной личности затоплено архетипическим содержанием, результаты воздействия которого более разрушительны, чем при неврозе:

Эти комплексы… бессистемны, явно хаотичны и случайны. Более того, для них, как и для некоторых сновидений, характерны примитивные или архаические ассоциации, очень сходные с мифологическими мотивами и комбинациями идей. Эти архаизмы также встречаются у невротиков и нормальных людей, но реже.

(Jung, 1958, par. 563)

Вывод, сделанный Юнгом, важен для нашего обсуждения, поскольку в нем подчеркивается, до какой степени архетипическая реальность господствует в психике, препятствуя проживанию человеческой жизни или ограничивая ее. Мифические мотивы, которые упоминает Юнг, в избегающем паттерне проявляются иначе, чем в ищущем или антагонистическом. С самого начала шизоидный ребенок смотрит на мир сквозь причудливую призму «разум-образ»: и она укладывается в основание его защитной структуры. Внутренний мир шизоидного человека отличается архаичными и богатыми образами; в них он и окунается при возникновении внешней угрозы.

Исследуя архетипические образы снов, фантазий и жизненных событий людей с шизоидной структурой, мы довольно часто слышим такие слова, как «изоляция», «пустота» и «бессмысленность», с помощью которых пациенты описывают свой ландшафт травмы. В аспекте сознания или Эго бессознательное воображается и переживается как пустота. Часто эта пустота представляется в качестве обширного, ничем не заполненного пространства, огромной территории, обезлюдевшей или вообще не населенной никакими формами жизни. Эта архетипическая территория предстает в виде бесконечных лабиринтов, у которых нет центра и выхода, в виде домов, в которых разносится эхо и кишат демоны, или же холодных тюрем, где человека удерживают в изоляции. Очень важно распознать этот пустынный край в душах наших пациентов и в наших собственных душах, потому что процесс индивидуации запускается, только если человек сознательно проходит через этот ландшафт, что очень непросто. Человек с шизоидной структурой характера испытывает мощное бессознательное воздействие, затягивающее его сознание вглубь ландшафта травмы, что реактивно порождает всеохватывающий животный страх дезинтеграции. Он боится уйти в небытие, превратиться в перегной, раствориться без остатка. Этот страх заставляет его вновь и вновь задаваться вопросом: а заметят ли вообще его исчезновение? Поскольку связи с другими непрочны, то чаще всего он внутренне убежден, что именно так все и случится. Подобные страхи одной пациентки полностью подтвердились. Отдалившаяся от окружающих ее людей, никогда не обращающаяся за помощью, однажды в момент тяжелой психической дезинтеграции, разбитая параличом, она действительно оказалась изолированной и забытой в собственной квартире. Она пробыла в полном одиночестве три дня, и если бы не пронзительное мяуканье оголодавших кошек, соседи так бы и не спохватились.

Шизоидные истоки на примитивной стадии развития

Представляя нашу Матрицу (с. 18), мы уже отмечали, что шизоидный характер располагается на пересечении избегающего паттерна и примитивной стадии. Эта стадия отражает проблемы, которые возникают и разрешаются в течение первых 18 месяцев жизни. На примитивной стадии Эго, в сущности, еще не дифференцировано от бессознательного и легко захватывается им. Шизоидная личность постоянно борется за выживание, сопротивляясь угрозе затягивания в бессознательное и страху дезинтеграции. Каждая из трех структур характера, укорененных в примитивной стадии, использует примитивные защиты – главным образом расщепление, проективную идентификацию и уход в фантазии. Эти защиты применяются отчаянно и негибко – лишь бы не допустить сокрушительной дезинтеграции и не потерять связь с реальностью. Примитивная защита, используемая чаще всего, становится краеугольным камнем формирующейся структуры характера.

Если рана, полученная на нарциссической и преневротической стадии, проявляется в переживании глубокого стыда и вины, то структуры характера, формирующиеся во всех трех паттернах примитивной стадии, связаны с борьбой за элементарное выживание. Так же, как людей, захваченных пограничной и психотической динамикой, девочку со спичками не беспокоит чувство стыда или вины; она ощущает, что ее существование постоянно находится под угрозой. Она ушла глубоко в себя, парализована и не способна позвать на помощь. Отсутствие связи с окружающими и уход в мир фантазий толкают ее прямо в холодные объятья смерти.

В шизоидных переживаниях, как их описал Юнг в приведенной выше цитате, архетипы предстают в грубой и неопосредованной форме. Архетипический прилив просто затопляет нарождающееся Эго и препятствует накоплению ощущений и образов, формирующих в опыте слой личных комплексов. Внутрипсихические структуры, которые должны были бы служить основанием и содействовать развитию жизни индивида, оказываются несформированными, а Эго остается во власти архетипов. В случае с шизоидной структурой характера, когда этот мощный, неопосредованный архетипический поток затопляет нарождающееся Эго, ребенок уходит в защитную инкапсуляцию мира фантазий, пытаясь уберечь «живое сердце своего Я» (Guntrip, 1969) или «личностный дух» (Kalsched, 1996). Лишенная «своего личностного духа», одинокая девочка со спичками, замерзающая в снегу архетипической реальности, не в состоянии почувствовать, что ее тело коченеет и не может вдохновиться на то, чтобы позаботиться о себе или позвать на помощь.

Все три структуры, формирующиеся на примитивной стадии, обладают низкодифференцированным, слаборазвитым Эго, которое не может выступать полноценным партнером в диалоге с Самостью. Вкупе с защитами оно блокирует целенаправленное течение психической энергии вдоль оси Эго— Самость, которая поэтому не может полноценно функционировать. Эго лишено возможности принимать, а Самость – возможности побуждать, придавать смысл и поддерживать последовательное развитие личности, оставляя внутрипсихические структуры несформированными. Пребывая в защитной инкапсуляции, шизоидная личность оказывается отрезанной от процесса индивидуации и лишена возможности соприкоснуться с сокровенными смыслами души, таящимися в самом центре ее существа.

Гарри Гантрип и регрессировавшее сердце Я

Гарри Гантрип, представитель британской школы объектных отношений, проникновенно и метафорично пишет о шизоидных явлениях. Гантрип проходил анализ у Д. В. Винникотта и был протестантским теологом. Он очень точно описывает шизоидную динамику: «Мы увидели, как слишком ранние и слишком сильные страх и тревога, возникающие у ребенка при столкновении со средой, с которой он не может справиться и от которой не чувствует поддержки, провоцируют уход из внешней реальности и искажают процесс развития Эго по причине мощного стремления к отстранению и пассивности» (Guntrip, 1969, р. 87). Гантрип полагает, что ребенок, испытывающий страх перед «токсическим затоплением», уходит из внешнего мира, пытаясь внутри воссоздать ту безопасную среду, которая окружала его в утробе. Этот уход таит в себе серьезные опасности; для живого организма регрессия в пренатальную стадию равносильна переживанию смерти. И, несмотря на то, что ребенок прячется, чтобы обрести безопасность, его уход из реальности нередко сопровождается страхом дезинтеграции. Определяемые масштабом нависшей угрозы и степенью инкапсуляции, уход и потеря своего Я чаще всего вызывают большое беспокойство и переживаются пациентом как умирание. Но, по мнению Гантрипа, такая регрессия, хоть и подобна смерти, в конечном итоге несет в себе и надежду на возрождение.

Уход из внешнего мира с последующей шизоидной инкапсуляцией нужен для того, чтобы отрицать существующую реальность и не допустить появления серьезных привязанностей. Ребенок отворачивается от самого себя, подавляет естественное проявление чувств и использует примитивные защиты для взаимодействия с миром, который воспринимает как враждебный. Эта психическая катастрофа есть не что иное, как разрушение через имплозию¹⁰. Пытаясь справиться со страхом дезинтеграции, ребенок приносит в жертву спонтанные проявления своего Я, только тогда его организм может выжить. Джонсон выразился более драматично: «Чтобы сохранить свою жизнь, организм, по сути, перестает жить» (Guntrip, 1985, p. 56–57). Согласно данным современных нейробиологических исследований, подобные имплозии, спровоцированные травмой, запускают каскады глубинных характерологических и нейробиологических изменений¹¹.

Гантрип пересказывает страшный сон одной своей пациентки, который в символической форме передает, как бессознательное представляет последствия этих явлений. Во сне женщина открыла стальной ящик и обнаружила внутри крошечного голого ребенка, который смотрел на нее своими большими, пустыми, ничего не выражающими глазами. У шизоидного пациента не развита способность проявлять эмоциональное тепло и живость, она заперта в бессознательном, не пробужденная и изолированная. Как будто его живое сердце перестает биться. Не имея доступа к этому главному источнику чувств, невозможно установить нежные отношения ни с одним человеком, в том числе с самим собой. Пациенты говорят, что чувствуют себя нереальными, неживыми, иногда будто бы пребывают в зомбированном состоянии. Ниже на примере клинического случая Кларка (с. 51) мы рассмотрим динамику процессов де-реализации и деперсонализации шизоидной личности.

Девочка со спичками никогда не будет в состоянии позвать на помощь, территория ее существования ограничена холодной тюрьмой, она ее узница. В жизни взрослого человека с шизоидной структурой характера это состояние проявляется в виде эмоциональной опустошенности и безжизненности физического тела. Состояние умерщвленности – это оборонительная мера для защиты от повторного переживания страха дезинтеграции; кроме того, оно помогает не чувствовать собственную уязвимость. С этой же целью пресекаются любые межличностные отношения и привязанности: «Этот неустранимый дефект, причиненный незрелому Эго и являющийся средоточием страха в структуре шизоидной личности, создает основную угрозу регрессивного срыва на более поздних этапах жизни» (Guntrip, 1969, p. 77).

Гантрип в общих чертах описывает процесс терапии шизоидных пациентов, и мы поддерживаем его подход: сначала создается надежный аналитический контейнер, внутри которого инкапсуляция может раскрыться, а затем в сформировавшемся рабочем альянсе прорабатывается терапевтический восстанавливающий симбиоз. На этом этапе «истинное Я… спрятанное в безопасном хранилище», обретает шанс возродиться. Если воспользоваться метафорой Гантрипа, можно сказать, что в результате успешного аналитического процесса человек получает доступ к инкапсулированному «сердцу своего Я».

Шизоидная защита в форме инкапсуляции

Главную роль в формировании всех трех структур характера избегающего паттерна играют динамика и защиты, связанные с инкапсуляцией. Отличие состоит лишь в степени защитной инкапсуляции, которая и определяет размер ущерба, наносимого дальнейшему развитию. Инкапсуляция детей-аутистов бывает настолько глубокой, что ни о каком дальнейшем формировании характера не может быть и речи. У невротиков с таким же паттерном встречаются инкапсулированные анклавы, вокруг которых формируются укрепленные защиты¹².

С внутрипсихической точки зрения, инкапсуляция призвана создавать для Эго иллюзию надежного укрытия. Однако, если она слишком глубока, ощущение своего бытия и его смысл теряются. Иногда это называют «уходом в безобъектное пространство». Все пациенты с избегающим паттерном в напряженные моменты аналитической работы склонны время от времени уходить в инкапсуляцию, что не остается без последствий. Каждый такой уход стирает границу между сознанием и бессознательным, а связь с внешним миром ослабевает.

Проблемы терминологии

Как показывает практика, с обозначением феномена и диагностикой шизоидной структуры характера у клиницистов возникают некоторые трудности и расхождения. Во-первых, повод для этого дает сам термин, происходящий от слов «schism» (схизма, раскол) и «schizo» (расщепление, разделение). Таким образом, термин «шизоидный» может описывать разные явления. Но чаще всего его используют в значении «раскола» между «я» и внешним миром.

Во-вторых, существует множество диагностических категорий, которые включают определение «шизоидный». Уже начиная с публикации DSM-III (American Psychiatric Association, 1980) в целях дифференциации моделей поведения, ранее входивших в один континуум шизоидности, было введено три отдельных диагноза. Это «шизоидная личность» (асоциальная форма адаптации); «избегающая личность» (адаптация в форме ухода) и «шизотипическая личность» (эксцентрическая форма адаптация). Наш практический опыт показывает, что такое разделение точно передает поведенческие особенности, но мало помогает в распознавании динамики и объяснении шизоидного характера. В DSM-IV психотические уровни шизоидной организации включены в диагнозы шизофрении, шизофреноподобного и шизоаффективного расстройства. Мы оставляем эти классификации в стороне, рассматривая шизоидный характер как проявление непсихотического варианта шизоидного континуума.

В-третьих, существует регулярная путаница в отношении диагнозов «шизоидное расстройство личности» и «шизофрения». С одной стороны, первое действительно часто предшествует второму; а с другой, человек с шизоидным расстройством или шизоидной структурой характера подвержен психозу ничуть не в большей степени, чем имеющий любую другую структуру характера.

В-четвертых, затруднения в диагностике шизоидной структуры характера или шизоидных анклавов связаны с намерением носителя этого характера оставаться незаметным или даже «исчезнуть» из поля взаимодействия с окружающими, скрывшись в защитной инкапсуляции.

Следует отметить, что наличие дезориентирующего множества диагностических терминов по данной теме приводит к тому, что клиницисты нередко считают, что шизоидные структуры характера встречаются исключительно у психически недееспособных людей. В результате эти характерологические проблемы остаются недоисследованными и у пациентов, и у терапевтов, да и в обществе в целом.

Мы приводим несколько клинических случаев, иллюстрирующих шизоидную динамику более подробно. Клинические случаи представляют собой комбинированные истории, в них изменены реальные имена и обстоятельства.

Кларк: безупречный, замороженный и одинокий семьянин

Некоторые шизоидные пациенты очень разговорчивы и охотно делятся своими историями, снами и образами. Другие, напротив, молчаливы; за час не произнесут ни слова. Молодой хирург по имени Кларк, обратившийся за терапевтической помощью, относился как раз ко второй категории. Пациент состоял в браке и воспитывал троих дочерей. На первых сессиях царило молчание, и физически ощущался страх, о котором вслух не говорилось. Отзеркаливание этого бессознательного страха не дало никаких результатов; Кларк не осознавал этого состояния в самом себе. Так мы сидели часами. Внешне он являл собой эталон безупречного профессионала; его персона была безукоризненна, но в ней не было жизни. Движения были выверенными и очень скованными. В некотором смысле он казался неживым.

Прошло немало почти бессловесных сессий, прежде чем между нами установилось какое-то доверие. История Кларка раскрывалась очень медленно. Я узнала, что он начал терапию из-за того, что на работе у него уже не раз возникали стычки с коллегами, и это указывало на определенные разногласия, которые он не желал замечать. Накопившиеся на столе у заведующего «докладные» свидетельствовали о его неспособности наладить отношения с сослуживцами. Такое явное подтверждение его неадекватности стало для Кларка горьким прозрением; ему всегда легко давались и учеба, и карьера. И, похоже, у него действительно не было опыта, который позволил бы ему задуматься над имевшимися у него проблемами в межличностных отношениях. Он сказал мне, что его злит несогласие другого, содержащее оценочный подтекст, при этом его гнев был каким-то «бесплотным» и интеллектуализированным. Согласно его представлениям о нормах общения, гнев был нормальной реакцией, возникающей в рабочих ситуациях. Хотя он и мог описать свой гнев, слова сами по себе были пусты. Зато он беспрестанно говорил о том, какими «пустыми, бесполезными, поверхностными» казались ему отношения с заведующим отделением. Это ощущение пустоты и бесполезности было ему хорошо знакомо.

Анализ длился уже год, когда Кларк несмело признался в том, что его жена не удовлетворена их отношениями, о чем она не так давно сообщила ему. Жена Кларка состояла в правлении нескольких благотворительных организаций. Некоторое время тому назад она посетила несколько семинаров по личностному росту и почувствовала потребность в эмоциональной близости, которая, по ее ощущению, отсутствовала в их браке. Кларк встревожился: брак был важен для него. Когда я спросила, что же, по его мнению, имела в виду жена, он предположил, что речь, скорее всего, шла об их сексуальной жизни. Сексом они занимались регулярно, но как-то механически. Он подозревал, что и здесь причину проблем следовало искать в его эмоциональной «закрытости». Адаптация в форме изоляции порождала у него крайне амбивалентное отношение к чувству близости.

Следует отметить, что очень важно удерживать фокус внимания на происходящем внутри терапевтической пары. Поскольку в работе с шизоидными пациентами аффект проявляется очень скудно, то возникает соблазн сместить терапевтический фокус с трудных взаимодействий, происходящих в ходе сессии, на проблемы, с которыми пациенты сталкиваются в отношениях с другими. Человек с избегающим паттерном испытывает такую же потребность в зависимости, как и любой другой человек, но, оказываясь в ситуациях, предполагающих близость или интимность, он переживает страх поглощения и дезинтеграции. Может показаться, что, сместив фокус с терапевтического взаимодействия на личное, выходящее за пределы аналитического контейнера, терапевт испытает чувство облегчения, однако следует помнить, что у таких пациентов трудности в отношениях обусловлены шизоидной защитой, которая как раз и проявляется в уходе и непроницаемости, а именно она и нуждается в непосредственной проработке, чтобы процесс формирования психической структуры мог возобновиться.

Иногда отношение Кларка ко мне было сверхбдительным, а иногда я чувствовала себя предметом комнатной обстановки. Работая с детьми, британский аналитик Френсис Тастин заметила, что часто для инкапсулированных детей, за которыми она наблюдала, она была «пустым местом». Когда мы обращаемся к нашим пациентам, а наши слова пропускают мимо ушей, чрезвычайно важно не позволить им стереть, уничтожить нас таким образом. Нам необходимо найти способ обозначить свое присутствие, снова привлечь внимание пациента, чтобы сессия была заземлена в реальности терапевтических отношений, а не только в содержании его бессознательного.

Поскольку я удерживала фокус на взаимодействиях, разворачивающихся в комнате, а не переключалась на проблемы его брака, Кларк стал все охотнее рассказывать о себе и своей жизни. Неважно, наполняло ли кабинет молчание или рассказы о никчемных, пустых отношениях, для меня все равно оставалось в нем совсем мало места. Кларк был далеким и отстраненным и тогда, когда молчал, и тогда, когда говорил. На этом этапе терапии я уже распознала и смогла описать Кларку, каким образом он отстраняется от контакта. И этот уход я интерпретировала как защиту. Часто он выказывал откровенное безразличие к моим комментариям. Часто, как мне казалось, он пребывал в состоянии транса, его внимание, очевидно, было захвачено бессознательным. Со временем я стала останавливать его, если во время своих монологов он игнорировал мои комментарии, и спрашивала, что, по его мнению, только что произошло между нами. Поначалу он говорил, что не знает. Но я неустанно задавала этот вопрос на протяжении нескольких месяцев. Часто он отвечал, что даже не слышит моих слов. Иногда признавался, что ему было неинтересно то, что выносилось мной на обсуждение; но постепенно в нем все же проснулось любопытство к моим словам. У нас сложилась определенная модель взаимодействия: когда он говорил, не обращая на меня внимания, я намеренно постукивала по ручке стула, приговаривая: «Кларк, в этой комнате два человека». Сначала эти моменты вызывали напряжение, но затем приняли форму шутливого противоборства.

Казалось, что благодаря схеме «вызов—соединение» инкапсуляция Кларка в достаточной степени ослабевала и мы становились более реальными друг для друга. Он стал чаще видеть сны, начал понимать, насколько был отгорожен от окружающих. Постепенно Кларк научился отслеживать моменты, когда ощущал, что отрезан от самого себя, закрыт для контакта, когда действует, как «пустая бездушная машина». Когда он приходил на сессии, имея более серьезный настрой и намерение, то признавался, что чувствует себя все более незащищенным в жизни. Сейчас, по-настоящему ощутив свою ранимость, он мог описывать периоды, когда воспринимал себя нереальным или неживым. Он был потерян для мира и для самого себя. Во время длительных периодов дереализации ему обычно снилось, что он заперт в морозильной камере в педиатрическом отделении больницы, что его тело рассеяно в воздухе подземной пещеры, что он не может попасть домой и остается на подъездной дорожке в саду. На сессиях мне приходилось быть очень терпеливой и чуткой, чтобы помочь Кларку снова почувствовать себя живым и соединиться с самим собой.

Напряженные периоды дереализации и деперсонализации были мучительными и пугающими для Кларка. Мы постарались выяснить, что же играло роль пусковых механизмов для этих состояний. Как обнаружил Кларк, иногда они возникали после сессий, а в ряде случаев их причиной служила неблагоприятная обстановка на работе. Сессии шли тяжело: он часто выпадал из взаимодействий, уходя в себя полностью. Лишь после более тщательного анализа он понял, что периоды дереализации наступали, когда он неосознанно соприкасался со своей травмой.

Однако самой большой неожиданностью для Кларка стало открытие, что иногда состояние оцепенения наступало вследствие близкого общения. Он начал осознавать, какой угрозой был для него близкий контакт и в жизни, и на сессиях. Как только он смог понять, в чем состояла его проблема, мы приступили к поиску источника его страхов. Выяснилось, что иногда его эмоционально замкнутое, холодное поведение было реакцией на страх быть поглощенным другими. На этом этапе терапии в его снах и фантазиях появились образы обвивающих скользких щупальцев, гигантских удушающих грудей, а затем образ его собственного тела, утратившего границы.

Шизоидная личность живет с ощущением того, что ее индивидуальность и базовое чувство безопасности постоянно подвергаются угрозе со стороны внешнего мира. Шизоидный человек, чтобы защититься от окружающих, которых он часто воспринимает как требовательных и вторгающихся, использует уход от межличностного контакта и бегство в мир фантазий, потому что зрелые защиты у него не сформированы, а имеющиеся – недостаточны для сохранения целостности Эго. Коллапс неустойчивого Эго вполне реален при возникновении угрозы поглощения. За ним может последовать период психической дезинтеграции. В отличие от поглощения покинутость воспринимается человеком с шизоидным расстройством или шизоидной структурой характера как гораздо меньшая опасность.

Кларк описывал периоды утраты себя как «падение в холодную пустоту, где никого нет, ничто не имеет значения, ничто не имеет смысла». Он мог пребывать в таком состоянии неделями. Когда он научился лучше распознавать его и чувствовал, что снова в него погружается, то сразу обращался ко мне за помощью. За несколько лет терапии длительность периодов, когда он ощущал себя потерянным, значительно сократилась. При разрушении шизоидной защиты архетипическая угроза для пациента существенно возрастает. Когда частота обращения к инкапсуляции уменьшается, начинают проявляться неопосредованные архетипические аффекты. Ранее неосознаваемые примитивные аффекты ярости, ужаса и отчаяния проступают и в анализе. Одновременно с появлением грубых аффектов тело все больше наполняется примитивной энергией и становится отзывчивым. Пробуждение таких физических ощущений, как боль и удовольствие, может сильно осложнить жизнь человека, который прежде был инкапсулирован. Неожиданно высвободившаяся сексуальность, запущенные проблемы со здоровьем и способность совершать деструктивные действия вышли на первый план в моей работе с Кларком. Чувствовать ожившее тело – и страшно, и интересно.

Выдержав вместе все аффективные и соматические бури, мы заметно продвинулись вперед в нашей работе. Кларк осознал, насколько важны были для него наши отношения. Из-за нехватки связного переживания себя он начал проецировать на меня свое пока еще не пробудившееся ощущение целостности, а также способность жить полнокровной, содержательной жизнью. Он воспринимал меня как воплощение надежности. И так как я приобретала для него все большую значимость, у него появился страх потерять меня. Ему приснилось, что, придя в мой офис, он обнаружил, что я съехала. В сновидениях офис его нового аналитика располагался в пустом подвале, а у самого терапевта были длинные острые ногти и колючие волосы.

«Растопить лед» – именно эту метафору мы использовали ранее в этой главе, когда речь шла о проработке ледяной непроницаемости шизоидной защиты. Эту ригидную защиту можно разрушить, научив пациента признавать эмоциональную потребность в обращении к другому. Кларка постепенно заинтересовала перспектива курировать интернов в больнице. Медленно в нем пробуждался интерес и к самому себе: кто он и что ему важно. Он решил изменить эстетический облик своего дома, что удивило и обрадовало его. Он всегда перекладывал заботы о доме и детях на жену, но, как оказалось, у него были собственные представления о том, как можно разнообразить их жизнь. Обретая способность принимать свои чувства и понимать ощущения, он сумел наладить отношения в семье. Жена и дочери были довольны. По-прежнему переживая периоды дереализации, он хотя и маленькими шажками, но продвигался глубже в пространство людей. Его жизнь обогатилась благодаря тому, что он отважился войти в мир домашних и семейных отношений. Открыв свои сокровища свету, он позволил солнцу согреть их.

Терапевтические размышления: инкапсуляция, довербальный ужас и защитные паттерны

Подстраиваться под изменчивый ритм отношений в работе с Кларком было нелегко. Казалось, что сейчас он здесь, а в следующий момент уже «исчез». Гарри Гантрип описывает шизоидный паттерн как «программу входа-выхода» (Guntrip, 1969, р. 36): человек то присутствует в отношениях, то вдруг исчезает из них. Хотя Кларк научился достаточно быстро откликаться на мое присутствие и комментарии, он мог свалиться в переживание пустоты, если мне не удавалось вовремя отреагировать. Мои оплошности в эмпатическом реагировании на ранних этапах терапии приводили к тому, что Кларк мог чувствовать себя «потерянным» или «нереальным» в течение нескольких недель. Наша связь часто напоминала мне тонкую паутину, соединяющую края огромной пропасти, пролегающей между нами.

На ранних стадиях анализа Кларк был немногословен в описании собственного опыта. На сессиях он в основном молчал и, уходя, выглядел подавленным. Тогда мне казалось, что в одной комнате со мной заперто маленькое дикое животное, которое сидит в углу и дрожит. По своему качеству тишина в кабинете никогда не была спокойной, напротив, она была наполнена ужасом. В случае с Кларком этот примитивный архетипический ужас был всепроникающим и неосознаваемым. Действительно трудно выразить словами довербальные переживания. Если ребенок с шизоидным паттерном воспринимает угрозу как совершенно непреодолимую, в нем тут же просыпается страх дезинтеграции. В результате может наступить паралич внутрипсихических и межличностных процессов. Когда ребенок встревожен и напуган, его аффективное и соматическое развитие приостанавливается, как бы застывая в страхе. В курсе терапии Кларк учился сначала осознавать, а затем передавать словами испытываемое им страдание.

Не слышать, не помнить и не обращать внимания – во всем этом может проявляться шизоидная инкапсуляция. «Демонтаж внимания» – такое описательное выражение использует Мельцер, объясняя способность шизоидного ребенка отгораживаться от воспринимаемой угрозы. Подробно описывая признаки инкапсуляции, он указывает на «способность сознания выпадать из существования» (Meltzer et al., 1975, p. 6–29). Майкл Эйген, говоря об этом же явлении (Eigen, 1986, p. 112), вводит свой термин «помутнение». Оба термина – «демонтаж внимания» и «помутнение» – точно определяют неспособность Кларка помнить или обращать внимание на наши взаимодействия при наличии переживаемой угрозы. Такие защиты в форме когнитивного дистанцирования также служат целям сдерживания примитивных аффектов.

Кларк так описывал периоды дереализации: «В прошлый четверг я не почувствовал свою кожу, а затем выпал из реальности» или «Кажется, что моя жизнь нереальна, а тело принадлежит другому человеку». Деперсонализация и дереализация – это состояния бытия, переживаемые на стадии примитивного ухода, который предшествует декомпенсации. Когда человек чувствует, что не живет в собственном теле, а сама жизнь нереальна, он изо всех сил цепляется за ощущение своего Я.

Уход в мир фантазий происходит, когда зрелые защиты не сформированы, а имеющиеся – недостаточны, чтобы сохранить целостность Эго. Шизоидный человек с более развитым Эго вполне способен использовать проекцию, идеализацию и обесценивание. Умственные способности и воображение шизоидных пациентов позволяют им особенно умело применять интеллектуализацию. Именно ее без проблем использовал Кларк. Он был человеком умным, сложным, оригинально мыслящим. Поскольку у него не было возможности напрямую контактировать со своими чувствами и телесными ощущениями, то мир интеллекта стал для него тем убежищем, где он прятался.

По мере того как наши отношения с Кларком углублялись, шизоидные защиты ослабляли хватку, Эго становилось сильнее, а душа заметно ожила. Примитивные архетипические аффекты ужаса и ярости прорвались в анализ. Проявление таких мощных аффектов может оказаться неожиданностью как для терапевта, так и для пациента. Благодаря тому, что мы вместе проработали эти сильные эмоциональные выбросы, у Кларка сформировалось более гибкое Эго и он смог жить более активно и в большей соотнесенности с другими. Высвобождение либидо привело к раскрытию аутентичного Я. Поскольку психическое содержание, проявившееся внутри и за пределами инкапсуляции, было контейнировано и трансформировано в контексте аналитических отношений, установилась связь с неиссякаемым инстинктивным источником.

Перенос и контрперенос

Шизоидные пациенты могут напоминать оленя, попавшего в свет автомобильных фар. Они часто воспринимают терапевта как человека, который причинил или может причинить им боль. Это архетипический перенос, уходящий корнями в примитивный ужас. Возможно, придется выносить долгие периоды молчания, пока пациент не интернализует переживание безопасности. По причине своей изолированности и отчужденности такие люди имеют мало опыта интеграции в неугрожающие отношения. Страх эмоционального или физического поглощения слишком силен, поэтому им очень непросто справиться с напряжением, которое неизбежно возникает в терапевтических взаимодействиях.

Эти обстоятельства существенно влияют на создание условий для формирования переноса у шизоидных пациентов. Когда терапевт воспринимается как постоянная угроза их благополучию, недифференцированный архетипический перенос может принимать разные формы: огромной окутывающей ведьмы-матери, снежной королевы с развратной улыбкой, обольстительной злобной вампирши. Переход от первоначального архетипического переноса к более личному очень пугает, но именно он может медленно вывести из внутреннего мира воображения к человеческим слезам и близкому контакту. Способность воспринимать терапевта не как навязчивого, а как доброжелательного и предупредительного человека возникает далеко не сразу, но именно она помогает ослабить ощущение подавляющего физического и эмоционального пренебрежения или посягательства. Образы, населяющие перенос, эволюционируют в ходе терапии, помогая личностной интеграции и развитию способности к самовоплощению. И этим благотворное воздействие переноса на психические процессы человека с шизоидной структурой не исчерпывается.

Проявление терапевтом из благих намерений теплоты и беспокойства на самых ранних этапах анализа может быть воспринято как угроза затопления и в итоге оказать разрушающее воздействие на формирование рабочих отношений. Шизоидные пациенты нуждаются в эмоциональном пространстве. Только при плавной модуляции от одного аккуратного взаимодействия к другому начинают постепенно выстраиваться доверительные отношения, а живой интерес терапевта будет восприниматься пациентом более терпимо, закладывая основу, которая в дальнейшем позволит ему разжать тиски инкапсуляции. С другой стороны, раннее сопротивление переносу может проявляться в отстраненных и ироничных репликах пациента, в которых обнаруживается попытка выстроить непроницаемый барьер во взаимодействии с терапевтом. Хотя изначально этот барьер сооружается с намерением защитить Я от гибельного поглощения, в дальнейшем он мешает восприятию реальности и препятствует формированию переноса. Как уже говорилось ранее, отчужденность и есть та самая защита, которая должна быть демонтирована, чтобы процесс мог двинуться дальше.

Дефицит эмоциональных ресурсов у шизоидного пациента и кажущееся отсутствие интереса к взаимоотношениям могут навести терапевта на мысль, что пациент подавлен. Мы знаем по собственному опыту, что многим шизоидным пациентам часто ставят неверный диагноз – какую-нибудь разновидность депрессивного расстройства. Однако в случае шизоидной инкапсуляции отсутствует характерный для депрессии мрачный тон вины. Неспособность выражать чувства, пустота и вялая экспрессия свидетельствуют о шизоидной структуре характера. Шизоидный человек может впасть в депрессию, например, пережив утрату, но ограниченный аффект и депрессия – это не одно и то же.

Неверное диагностирование депрессии у человека с шизоидной структурой характера может направить клинициста по ложному пути в рабочих взаимодействиях и интервенциях. Подлинный шизоидный дистресс – особое явление, и его легко проглядеть из-за маскирующего действия характерологической защиты. Следует учитывать, что любое внешнее отвержение уводит пациента в привычное ему холодное и пустое место – в бесплодный, безобъектный и нереальный ландшафт, лежащий в самой основе шизоидной структуры характера. Эта особая архетипическая территория может быть представлена в образах бездны, бескрайних холодных пространств или пожизненного заточения в больничной палате. Опыт переживания пустоты сопровождает шизоидную личность с самого раннего детства.

В контрпереносе терапевт может испытывать разнообразные чувства в отношении шизоидного пациента. В какой-то момент, хотя и в меньшей степени, он может почувствовать отчужденность по отношению к нему, а также к собственному аффекту. Трудности шизоидной личности в вербальной передаче своего аффективного опыта вкупе со страхом поглощения и защитной отчужденностью могут спровоцировать терапевта выйти из контакта, отдаться собственным грезам, став «контротрешенным». О шизоидных пациентах бывает очень трудно заботиться. Невыносимо долгое молчание, неспособность описать переживаемый дистресс, минимум умений поддерживать контакт – все это приносит терапевту мало удовольствия, лишая оптимизма и уверенности в успехе работы.

Стараясь невольно компенсировать недостаток контакта, демонстрируя повышенный интерес или давая советы, терапевт вскоре оказывается в затруднительном положении. Любая попытка установить связь, выступая в роли опекуна или покровителя, дает обратный эффект. И только анализ контрпереносных реакций с их последующим разъяснением сначала себе, а потом пациенту является ключевым моментом в работе с шизоидной личностью. Другая контрпереносная реакция возникает из неосознаваемой очарованности ее интеллектуальным богатством, что приводит к негласному соглашению с ней. Терапевт начинает чувствовать исключительную одаренность своего пациента, которую не в состоянии оценить другие. Такой сговор доставляет пациенту немалое удовольствие, поскольку освобождает его от напряженной работы над отношениями во внешнем мире, но он как бы вновь оказывается в тупиковых отношениях с опекающим и недалеким родителем.

Еще один вариант контрпереноса заключается в моральном осуждении пациента за его интерес к жестокости и насилию. Для клиницистов, не знакомых с шизоидным ландшафтом, может стать неприятным открытие того, насколько кротость шизоидной личности контрастирует с ее тягой к наблюдению за всем, что связано с насилием и страданием. Пациент с увлечением смотрит фильмы ужасов, читает детективные истории, основанные на реальных событиях, следит за сводками военных действий и криминальной хроникой. Однако этот интерес вполне объясним. В природе шизоидной личности заложено быть осторожным, бдительным и готовым немедленно скрыться в случае угрозы. А для этого не помешает знать об опасностях внешнего мира как можно больше.

Терапевты склонны идеализировать сферу имагинального в своих шизоидных пациентах, во многом потому что их собственные шизоидные элементы остаются неопознанными и непроработанными. Они также провоцируют некоторые контрпереносные реакции, а именно отстранение при столкновении с мощным аффектом; «провальные» эпизоды в рабочей коммуникации; бегство в грезы прямо на сессии, благодаря чему можно «переждать» обсуждение неудобной для себя темы. Непроанализированная идеализация имагинальной сферы может завести терапию в тупик, равно как и неопознанная шизоидная инкапсуляция у пациента и аналитика, парализующая их способность поддерживать связь друг с другом. Оба ее участника, подобно девочке со спичками, оказываются в заснеженной архетипической реальности, не в состоянии ощутить эмоциональное тепло или обратиться за помощью.

Архетипический ландшафт шизоидной дезинтеграции: невыразимый ужас, черная дыра и то, что лежит за пределами человеческих отношений

В психоаналитической литературе два образных термина передают переживания шизоидного человека, приближающегося к декомпенсации: «невыразимый ужас» и падение в «черную дыру». Термин «невыразимый ужас» был введен Карен Штефен в 1941 году для описания крайней степени тревоги в раннем детстве. Позднее Бион стал использовать термин «невыразимый ужас» в более узком значении, описывая переживания ребенка в ситуации, когда матери не удается контейнировать его тревогу (Bion, 1967). Некоторые теоретики используют этот термин при описании безмолвного переживания жуткого и таинственного ужаса, предшествующего шизоидной дезинтеграции (Grotstein, 1982; Eigen, 1986; Tustin, 1990). «Невыразимый ужас» как состояние включает в себя: глубокую беспредметную тревогу перед вступлением в опасную и неизведанную область; жуткое предчувствие неизбежной гибели и полного исчезновения. Без контейнирующего присутствия чуткого опекуна, «невыразимый ужас» так и остается для ребенка примитивным нуминозным переживанием, которое в нетрансформируемом виде практически непереносимо¹³.

Образ «черной дыры» передает ощущение катастрофического разрыва связности Я, возникающее в результате тотальной имплозии – Эго коллапсирует и падает в безобъектную бездну. Почва уходит из-под ног, и человек больше не может ощущать себя живым. В этом состоянии «черной психотической депрессии» идентичность, сознание, способность к осмыслению опыта исчезают в пространстве архетипической реальности.

Отступая от жизни, человек рискует проскочить некую «критическую точку», после которой мощная энергия бессознательного необоримо затягивает его во внутрипсихический вихрь, уносящий на другую сторону – в шизоидный ландшафт. Теперь он наглухо закрыт от жизни; неспособный бороться, он не находит никакого смысла в своем существовании, а любые проблески надежды – лишь давнее и почти уже исчезнувшее воспоминание. Образно выражаясь, катастрофа шизоидной дезинтеграции заключается в распаде человеческой жизни на мельчайшие частицы, которые затем неумолимо засасываются «черной дырой». В астрономии гравитационный коллапс происходит, когда исчерпавшая свои ресурсы звезда сжимается, проваливается в себя, превращаясь в «черную дыру» – космическое тело с гравитацией такой силы, что даже свет не может покинуть его пределы, как и любые объекты, попавшие в поле его притяжения. Последние минуты жизни звезды и ее последующий коллапс – это удачная метафора, описывающая процесс шизоидной дезинтеграции. Подобно коллапсирующей звезде, человек проваливается сам в себя, втягиваясь в ледяное небытие, где нет ни света, ни смысла, ни надежды.

Леденящий душу страх дезинтеграции не является исключительно патологическим по своей природе. На первом году жизни сознание только-только начинает дифференцироваться от бессознательного. И любой ребенок живет в состоянии зависимости от опекуна, который может присутствовать или отсутствовать, проявлять заботу или быть безучастным. Ребенок неминуемо переживает моменты, когда воспринимаемая им угроза вызывает сильное беспокойство и беспомощность, он не может вербально сообщить о своих потребностях или о собственном дистрессе. В таком состоянии ребенок нуждается в поддержке и успокоении со стороны другого, который мог бы контейнировать его переживания. Когда же травма воспринимается как катастрофическая, а опекун не в состоянии вынести испытываемый ребенком страх, в действие вступают защиты Самости, предотвращающие сокрушительную психическую дезорганизацию. Нередко в периоды стрессов, внезапных перемен или в процессе трансформации взрослые люди вновь переживают катастрофическое беспокойство.

Именно в такие моменты мы все подвержены переживанию примитивного страха дезинтеграции, который в определенном смысле является частью жизни. И тотальная защита от соприкосновения с ним может невольно способствовать потере контакта со всем живым и внутреннему опустошению. Если же с этим архетипическим переживанием удается установить связь и исследовать его, оно способно привнести особенный смысл в нашу жизнь. Тревожные состояния и глубинные раны не только причиняют страдания, но и способны стать инструментом внутреннего воссоединения. Время от времени осматривая свои болезненные раны, человек может обрести путь к познанию великой тайны.

Страх дезинтеграции и нуминозный потенциал

До сих пор мы рассматривали невыразимый ужас и энергетическое втягивание во внутрипсихическую черную дыру с психологической точки зрения. В религиозном смысле ощущение неописуемого ужаса и темных вихрей указывает на присутствие божественного (numinosum) и имеет глубокий духовный подтекст (Otto, 1923). Всеохватывающее переживание инаковости духа обладает силой, которая способна одновременно как наполнить нас глубинным ощущением смысла, так и уничтожить нашу человеческую природу. Люди всегда интуитивно чувствовали, что за пределами сознания существует некий непостижимый мир; иногда его называют трансцендентным или трансперсональным, а иногда сверхъестественным. Когда человек с истощенными ресурсами, использующий уход в качестве основной защиты, помещает себя в капсулу, отгораживаясь от жизни, можно сказать, что он вступает в непостижимый мир богов. Книга Бытия гласит: «…и вступили они в темные глубины, что прежде самого творения» (Jerusalem Bible, 2000). Инкапсуляция – это неестественное состояние бытия – тяжкий проступок, имеющий губительные последствия. Уход, который предназначался для временной защиты – чтобы уберечься и успокоиться, – быстро становится ледяным, изолирующим, темным и потенциально смертоносным.

Тяжелая судьба человека, совершающего опасное погружение во внутренний мир, является той архетипической темой, которая чаще всего встречается в фантастической литературе, сказках и мифах. Если травма и инкапсуляция случаются прежде, чем сознание обретает способность дифференцироваться от бессознательного, структурная целостность оси Эго— Самость нарушается и Эго оказывается отлученным от живого источника психической энергии. Теперь человек не только не может добиться исполнения своих желаний, но даже не в состоянии понять, чего хочет. Шизоидная инкапсуляция наглухо отгораживает человека от мира отношений, удерживая его в плену духовного ландшафта. Покинутая и неспособная обратится за помощью, девочка со спичками находит свое смертельное утешение в духовном мире (Donahue, 1995), куда ее заманивает архетипическая бабушка и где живой человек существовать не может.

Избегающий паттерн отношений и невоплощенное Я

Ранее мы уже упоминали о скудном аффекте и слабом контакте с телом, характерных для шизоидной личности. В действительности такая ситуация свойственна избегающему паттерну в целом. Д. В. Винникотт пишет, что процесс пробуждения души разворачивается в теле, благодаря тому, что достаточно хорошая мать «нянчит и выхаживает» свое дитя в первые месяцы его жизни. Чувствуя прикосновение, ощущая кожу как вместилище и границу своего Я, ребенок обнаруживает, что мать отделена от него и в то же время имеет с ним общность и отношения. «Поскольку мать вновь и вновь знакомит сознание и душу ребенка друг с другом», безличная архетипическая реальность постепенно становится персонифицируемой, обретая индивидуальность и внутреннее присутствие в ребенке (Winnicott, 1971, р. 271). «Нянча и выхаживая», мать помогает своему ребенку постепенно развивать чувство собственного Я и способность воспринимать другого как самостоятельную целостность. Теперь, ощущая себя отдельным от матери и воспринимая других целостными, он более не нуждается в примитивных защитах, таких как расщепление, отрицание или уход. Как только Самость получает возможность воплощения, Эго обретает дом и оживает в ребенке, создавая основу для формирования уверенности, доверия, независимости и любви.

Во взрослом состоянии люди с шизоидной структурой характера часто сталкиваются с мучительной проблемой отчужденности от собственного тела и страхом сексуальной близости. Теодор Миллон отмечает, что в случае шизоидного расстройства личности «биологическая основа некоторых влечений, таких как секс и голод, особенно слаба» (Millon, 1981, р. 273). Нэнси Маквильямс поддерживает мнение о том, что шизоидные люди могут быть сексуально апатичны; «несмотря на то, что они вступают в отношения и испытывают оргазм… некоторые из них проявляют страстное желание лишь по отношению к недостижимым объектам, испытывая при этом непонятное равнодушие к объектам, находящимся рядом» (McWilliams, 1994, р. 193). Партнеры шизоидных людей иногда жалуются на их механическое или отстраненное поведение во время занятий сексом. В сексуальных отношениях шизоидный человек стремится ощутить безопасность, близость и чувственную свободу, но боится поглощения и пугающей регрессии в примитивное пассивное состояние, которое может вызывать сексуальная близость. Компромиссом становится равнодушное и отрешенное отношение к сексуальному желанию и его механическая разрядка. Описывая сексуальные проблемы шизоидного человека, Гантрип цитирует слова одного пациента: «Я чувствую, что не должен желать грудь моей жены, да и вообще какого-либо удовольствия. Половой акт должен быть чисто механическим. [Дело в том, что] я боюсь отпустить себя и позволить вам помочь мне» (Guntrip, 1969, р. 159).

В следующей главе мы рассмотрим, почему боятся и как защищаются от регрессии во время холодных и пустых шизоидных состояний контрзависимые нарциссические и обсессивно-компульсивные личности. Этот пустынный ландшафт в самом деле не то место, куда хотелось бы попасть. Прочные нарциссические и преневротические защиты, собственно, воздвигаются для того, чтобы уберечься от болезненной и пугающей регрессии в безобъектное пространство. Человеку с шизоидной структурой или шизоидными анклавами эта регрессия грозит психозом.

Джоанн: в поисках духовной опоры

Человек нуждается в развитом Эго, чтобы договариваться с архетипическими мирами. Никакой дух нельзя назвать добрым, если он подчиняет себе человека. В финале сказки Ганса Христиана Андерсена «Девочка со спичками» любимая покойная бабушка появляется в сияющем ореоле спасительницы и заманивает девочку в царство духа. Но в данном случае речь не идет о какой-либо духовной трансформации маленькой героини. Желание обрести поддержку вне человеческих отношений приводит к тому, что с каждой сожженной спичкой девочка оказывается во все большей власти архетипической реальности. И пока в своем воображении она вместе со своей призрачной бабушкой возносится на небеса, ее тело просто замерзает в снегу. Неосознаваемая притягательность власти ума и воображения оборачивается серьезной опасностью для человека с шизоидной структурой характера. И если он действительно хочет прожить земную, человеческую жизнь, ему необходимо все время помнить, насколько обольстителен и опасен мир архетипического духа.

Одна пациентка, пришедшая на анализ, имела жесткую шизоидную структуру характера. Джоанн отправилась на западное побережье в духовный центр гармонизировать ауру и изучать ченнелинг¹⁴. Она была уверена, что эта практика приведет ее к свету. Но чуда не случилось, напротив, она почувствовала, что ее жизнь становится все более ограниченной, а она сама все более несчастной. Она порвала с семьей и начала постепенно отдалялась от друзей. В анализ она вступила с четко поставленной целью – разобраться в том, какие детские паттерны ограничивают ее духовное развитие. В течение следующих нескольких лет мы разгадывали тайну детских переживаний, которые увели ее из полноценной вовлеченности в жизнь и направили в холодные объятия изолированного духа.

У некоторых из нас есть клинический опыт работы с людьми, которые искали духовный и религиозный смысл жизни, и этот поиск серьезным образом сказался на их повседневной жизни. Если не иметь в качестве противовеса хотя бы немного развитое Эго, глубокое вхождение в мир образов бессознательного может вытянуть человека из жизни. Когда божественное идеализируется как всемогущее, любящее и щедрое, слишком легко вообразить, что сдаться на милость этому бытию и есть духовный прогресс. Однако любая архетипическая одержимость – это предвестник будущей катастрофы. В некоторых духовных кругах говорят так: «Чтобы выйти за пределы Эго, нужно иметь его».

Джоанн рано разочаровалась в матери. Уже став взрослой, она поняла, что мать серьезно страдала от депрессии и даже несколько раз попадала в больницу по причине психотического срыва. От отчаяния и одиночества Джоанн потянулась к отцу в надежде ощутить связь, которая могла бы быть, но не сложилась у нее с матерью. Отец был человеком незлым, но холодным и отчужденным. Такое стечение обстоятельств привело к тому, что любовь Джоанн к отцу приняла форму идеализации, которая в дальнейшем распространилась на образ Бога-Отца. Уйдя в церковь и погрузившись в духовную практику, Джоанн вела жизнь, полную лишений и одиночества. В ходе нашей работы ей приснилась серия снов, в которых божественное существо учило ее летать и вовлекало во все более невероятные приключения «в вышине». Тем временем ее будничная жизнь продолжала рушиться. Она пережила несколько кратковременных психотических приступов, которые сильно напугали ее.

Затем ей приснился еще один сон о Боге, испугавший ее. Бог увлек Джоанн в новое приключение-полет за облака, за пределы атмосферы. Там она стала задыхаться. Бог вывел ее в открытый космос, где было красиво, безмятежно и очень-очень холодно. В какой-то момент она посмотрела вниз на свое тело и увидела, что ее кожа покрылась инеем, а сама она начала синеть. Джоанн проснулась в ужасе и решила обсудить этот сон на сессии. Когда мы разобрали его, она заплакала, осознав, что, посвящая все больше времени молитвам, она перестала заботиться о своем теле и о своем доме. Эти оттаявшие слезы обозначили точку возврата из духовной практики, которая в своем крайнем проявлении лишила ее человеческой вовлеченности в жизнь.

Только боги могут жить в Акрополе; искать там себе место – серьезный проступок для человека. Принесение в жертву архетипического союза с богом может стать важным этапом исцеления и воплощения в индивидуальной человеческой жизни. Человеческая природа умаляется, если мы захвачены каким-нибудь аспектом божественности. Греки твердо знали, что идентификация с богом или одержимость им есть проявление гордыни, за что смертный несет суровое наказание.

Человек, соблазненный переживанием духовного удовольствия или воображаемой боли, рискует выпасть из человеческой жизни во внутреннюю архетипическую реальность, в которой раз за разом его иллюзорный мир будет переживать собственное разрушение. Нам известен миф об Атлантиде – удивительном древнем континенте, отделенном от остального мира бескрайними водами. В этом мифе рассказывается об огромных хрустальных дворцах, общении с помощью телепатии, великих умах, совершивших великие интеллектуальные открытия и создавших величайшую цивилизацию. В один момент Атлантида существует, а в следующий исчезает бесследно, что напоминает внутрипсихическую дезинтеграцию шизоидного человека. Великолепный одухотворенный мир поглощают морские глубины.

Богиня Седна: леденящее душу одиночество, подавленная креативность

В завершении этой главы мы исследуем миф о богине, живущей в ледяных глубинах; она воплощает архетипическую силу, которая может запустить свои ледяные пальцы в жизнь человека. Всем народам, населяющим Арктику, морская богиня Седна внушает страх и благоговение. Ее историю рассказывают сикумиуты, называющие себя «народом морского льда», и инуиты – «народ ледяного моря». Эта история о том, как остаться живым в запретном месте, о цикличности жизни и смерти, о том, как травма может превратиться в сокровища, покоящиеся на дне моря и ждущие, когда их поднимут на поверхность (Merkur, 1991).

Миф о Седне, как и любой другой, можно рассматривать с разных точек зрения. Прежде всего, это история о богине и о сотворении животных. Но для нас он символически отражает динамику ранних этапов развития и описывает специфический паттерн, определяющий судьбу женщины в случае одержимости этим архетипом. Миф о Седне можно понимать и как рассказ о богине, и как историю о печальных и пугающих перипетиях жизни человека, вставшего в силу сложившихся обстоятельств на шизоидный путь развития. Седна, лежащая на дне холодного моря, – это вполне точный образ шизоидной инкапсуляции.

Гордая девушка живет одна со своим отцом в северном краю и отказывается выходить замуж за мужчин, просящих ее руки. В мужья себе она выбирает птицу, которая уносит ее к себе на горный утес. Здесь девушка томится в невыносимой изоляции. Сквозь завывание северных ветров отец Седны слышит плач дочери и приплывает на лодке, чтобы забрать ее с собой. Но разъяренный птица-муж бросается за ними в погоню и, размахивая крыльями, вызывает неистовую бурю. Испугавшись за свою жизнь, отец выбрасывает дочь из каяка в океан. Девушка цепляется за лодку, но отец отрубает ей пальцы. Но и лишившись пальцев, она все равно пытается держаться за борт. Тогда отец бьет ее по рукам. Замерзшие в холодном Арктическом море ее искалеченные руки отваливаются. И вот Седна уже не может больше бороться, она тонет. Ее пальцы превращаются в тюленей, ногти – в китовые усы, а обрубки рук – в полярных медведей.

Со дна моря Седна, превратившаяся в странное существо – получеловека-полуживотное – управляет жизненными приливами и отливами. Когда она довольна, то распускает волосы в потоках воды; если же разгневана человеческой беспечностью, то волосы спутываются и заполняются вшами, а естественный порядок жизни на земле нарушается. Она наказывает людей, укрывая морских животных от охотников. Чтобы племя могло выжить, а законы природы восстановиться, шаман должен совершить духовное погружение на морское дно и умиротворить рассерженную богиню; он расчесывает и очищает ее волосы, искупая таким образом людские проступки. Когда волосы Седны снова распутаны, порядок восстанавливается. Шаман убеждает ее отпустить животных, чтобы инуиты могли питаться дарами моря. Вот такая история!

Это история о богине. Отвергнутые претенденты на руку и сердце, брак с птицей, предательство, отсечение конечностей и перерождение – вот основные архетипические темы, образующие сюжетную канву мифа. По ходу мифологического действия описываются события из жизни богов, отождествление с которыми способно принести опустошение в жизнь людей. Помня об этой опасности и не оскорбляя богиню, рассмотрим, каким образом подводные течения этого мифа могут проникать в жизнь отдельного человека. Женщина с шизоидной структурой характера лишена способности чувствовать – ее инкапсулированное Эго удерживается в царстве темной архетипической феминности могущественной раненой богиней. Связь с миром телесных ощущений и чувственного опыта остается неразвитой. А сознание и творческий потенциал оказываются запертыми в архетипической ловушке мифа.

Подобно тому, как Седна отказывает одному жениху за другим, слабое Эго ребенка, обреченного на шизоидный путь развития, раз за разом выпадает из отношений, не в силах вынести их напряженности. В этой ситуации конституция ребенка и его особое восприятие окружающего мира вынуждают его снова и снова укрываться от дискомфорта в собственной защитной раковине. В результате его способность взаимодействовать с миром ослабевает и, возможно, никогда не будет полноценной. Если инкапсуляция сохраняется нетронутой, то психика начинает жить по иным – нечеловеческим законам, уподобляясь Седне, которая является человеком лишь наполовину. Ее вторая, сверхъестественная часть – морское животное – символизирует творческий потенциал, захваченный архетипической реальностью.

В мифе девушка выбирает себе в мужья птицу. И этот выбор для шизоидного человека олицетворяет чрезмерную идентификацию с духом, символом которого и является птица. Одержимость имагинальным аспектом бессознательного лишает человека возможности развить осознанные, зрелые отношения с миром интеллекта и воображения, используя его только в защитных целях.

В мифе птица-муж уносит Седну на бесплодные вершины, оставляя ее страдать в одиночестве. Жизнь взрослой женщины с шизоидной структурой характера наполнена невыносимой болью изолированного существования. Она оказывается в этом положении всякий раз, когда из-за страха близости снова и снова прячется в своем воображении. И даже когда она сама жаждет контакта, уже само бессознательное «вызывает неистовую бурю» сопротивления, препятствуя отношениям. Момент, когда Седна цепляется за отцовскую лодку, показывает, насколько хрупка и кратковременна сознательная адаптация шизоидной личности к суровой реальности жизни. Подобно тому, как израненная и обессиленная Седна погружается в морские глубины, женщина с шизоидной структурой перестает бороться за живую связь с реальным миром, становясь отрешенной и бессознательной.

В этом месте повествования Седна остается человеком лишь наполовину, другой своей частью обращаясь в морское животное. И это коварный момент в судьбе женщины. Потерпев поражение в мире отношений, она может соблазниться потусторонним существованием среди архетипических нечеловеческих форм, став, в сущности, одной из них. Эта метафора описывает человека, пребывающего в психотическом состоянии. Мы полагаем, что погружение в нечеловеческую реальность является также символическим выражением деперсонализации и дереализации, свойственных человеку с шизоидной структурой характера – тело воспринимается чужим, а жизнь – нереальной. Настолько сильная одержимость богиней может оказаться убийственной – женщина обречена слепо следовать ритмам Седны, которая то дает жизнь, то забирает ее. Этот ритм подобен уже упомянутой ранее шизоидной программе «вход—выход»: освобожденный из инкапсуляции, человек вступает во временные отношения с жизнью только для того, чтобы вновь уйти, погрузившись в себя.

В мифе есть момент, когда Седна разгневана поступками инуитов – ее волосы спутываются и заполняются вшами. И естественный порядок жизни нарушается. В человеческом измерении нарушением порядка является смешение границ между божественным и человеческим. И в этом смысле инкапсуляция является одним из серьезных проступков, ведущим к опасным последствиям. С точки зрения развития, шизоидная инкапсуляция – это тупик, поскольку Эго захватывается бессознательным в облике богов и богинь, а процесс его дифференциации прекращается. Образ спутанных, заполненных паразитами волос символизирует нарушенный баланс в психике шизоидной личности: естественное течение психической энергии между Эго и архетипической реальностью нарушается.

Как нам показал случай с Джоанн, чтобы прожить полноценную человеческую жизнь, союз с богами необходимо принести в жертву. Такая жертва является попыткой восстановить естественный порядок вещей. Создание и поддержание этого порядка и есть выражение архетипической Самости. Такова природа богов – совершенно отличаться от людей, быть величественными, нуминозными и внушающими благоговение. Если человек не располагает развитым Эго, способным осознанно вести диалог с этими аспектами божественного, и не имеет в своем вооружении соответствующих ритуалов почитания, он подвергается серьезной опасности. Без подготовки мы не сможем выстоять при встрече с богами. Когда нас захватывает mysterium tremendum¹⁵, наша человеческая природа уничтожается. Мифы содержат множество примеров того, как боги разрушают жизнь смертного. Об одной такой гибельной встрече рассказывает греческий миф о Семеле, которая упросила Зевса предстать перед ней во всем его великолепии. Когда он открылся перед ней, вспышки божественных молний сожгли ее, оборвав человеческую жизнь.

Внутри шизоидной инкапсуляции сознание пассивно дрейфует среди архетипических сил, то очаровываясь ими, то переживая насилие, то растворяясь почти до исчезновения. Подобно Атлантиде с ее изменчивой судьбой, в которой величие хрустальных дворцов внезапно сменяется картиной тотального уничтожения, шизоидная личность ощущает мир своего Я неустойчивым и эфемерным. А поглощение острова Атлантиды водами Нептуна можно символически рассматривать как утрату связи с телом. Близость к архетипическому аспекту божественного способна одарить чарующими мгновениями, но, как в случае с Икаром, может принести человеку несчастье. Трепет превращается в ужас, когда благоговейное оборачивается жутью, великолепное становится омерзительным, а возвышенное оказывается дьявольским. И этот ужас сулит шизоидной личности неминуемое уничтожение – инкапсулированное существование становится все более опасным. В сновидениях эта ситуация находит свое выражение в образах угрожающих демонов, преследующих вурдалаков или темных призраков, загоняющих сновидца бог знает куда.

Лишь когда мы «обретаем лицо» и обращаем его к Богу, он открывает нам свой лик. Юнг говорил, что бессознательное показывает нам то лицо, которое показываем ему мы. Только когда шизоидная инкапсуляция начинает ослабевать, а сознание обозначать себя, тогда и появляется возможность полноценной, значимой встречи с нуминозным. Мы оказываемся более подготовленными к духовному переживанию, которое теперь действительно способно принести нам оживление, вдохновение и воодушевление. Когда архетипическая реальность открывается нам в образах богов и богинь, мы, в свою очередь, должны быть готовы к раскрытию своего потенциала и принятию своей судьбы.

Архетипически дух не является ни светлым, ни темным. Это индивидуальная психика тяготеет либо к одному, либо к другому полюсу. Почему божественный лик предстает в психике шизоидной личности темным и пугающим? Все дело в стремлении к слиянию с великолепными, позитивными, светлыми аспектами божественного. Именно потому божественный лик темнеет и наливается гневом, обращая священное в дьявольское.

Седна и шаман

Вернемся к мифу о Седне. Ее волосы заполняются вшами и спутываются, а в результате затрудняется течение морских вод. Гневаясь на людей за их проступки, Седна прячет от них «медведей, тюленей и китов», охота на которых важна для живущих на земле. Люди быстро понимают, что они серьезно обидели богиню, не смогли оказать ей должные почести, ведя неправедный образ жизни. Они отправляют шамана загладить вину, восстановить смену времен года и вернуть дары моря. Традиционно шаман – это целитель, знающий, как совершить трудное путешествие в мир духов. Подобно греческому богу Гермесу, он перемещается между землей и миром богов. В этом архетипическом царстве он получает то, что необходимо для исцеления, и возвращается на землю. Образ шамана символизирует внимательное и терпеливое сознание, способное обращаться к трансцендентной функции, разделяя, трансформируя и соединяя заново разные области мифа.

Женщине с шизоидной структурой характера необходимо освободиться от бессознательной слитности с архетипической реальностью, распутав и разгадав головоломку инкапсуляции. В мифе шаман должен погрузиться в ледяные воды, чтобы привести в порядок волосы Седны, избавив их от вшей. Подобно тому как шаман успокаивает рассерженную богиню, расчесывая ее волосы и отделяя их пряди друг от друга, женщина должна постепенно научиться разделять личностную и архетипическую реальности в своих переживаниях. И это очень непросто для нее, поскольку, опираясь лишь на высшие защиты, она практически отрезана от своего тела и чувств, поэтому важнейшим становится умение различать и проживать в своем опыте базовые человеческие переживания – страх, боль, возбуждение и удовольствие, соединяя физическую и аффективную энергии. Вместе с этим умением к женщине возвращается практически утерянная способность заботиться о себе и успокаивать себя, не прибегая к инкапсуляции при первом возникновении тревоги. Постепенно она сможет отслеживать и принимать ранее недифференцированные ощущения и беспокойства, которые сопровождают человека в процессе его воплощения. В конце концов закрепившись в человеческой реальности, женщина с шизоидной структурой сможет исследовать холодную бездну собственной изоляции и понять, какое страдание скрыто в существе, которое наполовину женщина, наполовину богиня. Понять и осознанно пережить его.

Вернемся к мифу. Из отрубленных пальцев и рук Седны волшебным образом появились морские животные, на них охотились для поддержания жизни. Седна всегда будет богиней жизни и смерти, живущей на дне моря. Но она не только забирает жизнь, но и дает ее, когда человеческая вина перед ней заглажена. Благодаря шаману, волосы Седны свободны от вшей – естественное течение психической энергии между мирами восстановлено. Подобно созидающей Седне, женщина способна раскрыть свой творческий потенциал. Ведя диалог с архетипической реальностью на качественно новом уровне, она может позволить себе уже осознанную регрессию в глубины, возвращаясь оттуда с дарами: присутствием духа, вдохновением, – которые будут служить ей и ее миру.

Миф о Седне знакомит нас с глубинными образами, наполняющими шизоидную структуру, и одновременно проливает свет на возможность возрождения желания и возвращения смысла человеческой жизни. Нуминозное, двигаясь с самого дальнего берега бессознательного, соединяется с человеческим сознанием, помогая водам жизни вновь течь свободно, а «медведям, тюленям и китам» родиться на свет. Именно эта тайна лежит в центре мифа, как и в сердце каждого из нас. Мистики и художники совершают путешествия в глубины бессознательного в поисках неистощимого источника нуминозного, который освежает, обновляет и трансформирует человеческую жизнь¹⁶.

Шизоидная структура характера способна претерпеть полную трансформацию. Освободившись от инкапсулирующей власти бессознательного, женщина устанавливает связь с Самостью и приносит морскую жемчужину в земную жизнь. Она выучивает новый язык, совершает новые открытия, становясь для других вдохновляющей силой, бесценной для общества в целом. Как подтверждают работы мистиков и их жизнь, истинные дары бессознательного добыть нелегко. Откровения mysterium tremendum – это ноша не для всех. Однако человек, чей ум, душа и тело едины, может быть одарен вдохновением, которое наполнит его творчество таинственным присутствием, открывающим совершенно новую картину мира.

Глава 2
Контрзависимая нарциссическая структура характера
Независимость в стеклянном гробу

Питер Пен и архетип Вечного Ребенка

РЕГИСТРАЦИОННАЯ ЗАПИСЬ, ПАЦИЕНТ #6882, ПИТЕР ПЕН – ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ КЛИНИКА НЕВЕРЛЕНД-ХАЙТС

Господин П. Пен – моложавый, холостой, обаятельный, импозантный и харизматичный мужчина. Решил начать терапию, потому что его беспокоит смутное ощущение пустоты и тоски по «дому, которого у него никогда не было». Свое поражение он чувствует особенно остро в те моменты, когда сознает, что стареет и теряет силы.

Господин Пен очень рано ушел из дома и, собственно, никогда не знал своих родителей. Он часто общается с компанией молодых людей, которые уважают его как смелого и дерзкого лидера. Прилежный работник с грандиозным ощущением собственного могущества. С гордостью рассказывает о своих многочисленных рискованных предприятиях, однако как профессионал не состоялся. Ежедневно занимается поддержанием физической формы и духа.

Господин Пен в какой-то степени разочаровался в любовных отношениях, хотя ему и трудно в этом признаться. Он уверен, что оказывает на женщин магическое действие, однако построить близкие отношения ему не удалось; его романы всегда были короткими и бурными. Он часто испытывает острое желание контактировать, которое, по его словам, не связано с сильным сексуальным влечением.

КЛИНИЧЕСКИЕ НАБЛЮДЕНИЯ

Во время сессии пациент беспрестанно флиртовал. Он пытался управлять ходом сессии при помощи обольщения, но впечатление такое, что это отработанный и поверхностный прием. Вместо того чтобы вдохновляться своей моложавостью, господин Пен, кажется, инкапсулировался в своей молодости, заперся в детстве. Он сбит с толку собственной сексуальностью. Не сумев адаптироваться к зрелости, сейчас он сражается с приближающейся старостью.

У интервьюера есть некоторая озабоченность по поводу способности пациента адекватно тестировать реальность. Рассказывая о своих похождениях, он заявил, что «летал». На следующей сессии необходимо выяснить, является ли это сравнением, бредом или метафорой.

ДИАГНОЗ

Контрзависимый нарциссизм. Исключить возможные признаки бреда.

История пациента, так игриво переданная в записях аналитика, является откровенным воплощением архетипической истории о Питере Пене. В приведенном выше описании специалисты могут распознать защитные паттерны, подпадающие под определение «нарциссические». Человек с контрзависимой нарциссической организацией личности с виду бесстрашен и часто озабочен своим внешним обликом. Он выглядит решительным, ярким и харизматичным. Твердо отстаивает свою независимость, защищаясь таким способом от глубокого и сильного желания контактировать. Взрослый мужчина ведет себя уверенно, несколько самонадеянно. Он может быть великолепным любовником, который чувствует себя нелюбимым. Его личность завораживает, в нем видят победителя и прекрасного лидера. Но бесчисленные похождения и победы не удовлетворяют его желание быть раскрытым, освобожденным от показной независимости. Контрзависимый нарцисс не только отрезан от контакта с другими людьми, у него нет реальной связи с подлинным ощущением своего Я. Он избегает того, что могло бы его освободить, а именно погрузиться через печаль в свой внутренний мир с его питательным и адаптогенным потенциалом. Зацикленный на самом себе, он постоянно ищет одобрения у других, пытаясь таким образом обрести самоуважение.

В своей книге «The Problems of the Puer Æternus», написанной в классической юнгианской традиции, Мария-Луиза фон Франц (Von Franz, 2000) отмечает, что Пуэр – это человек, психологическое развитие которого задержалось на подростковой стадии. Он нетерпелив, не имеет привязанностей, никак не может обрести равновесие, он как бы живет «временной» жизнью. Идеалистичный, бесхитростный и, как ребенок, предающийся фантазиям, он живет сиюминутными удовольствиями, часто не осознавая последствий такого отношения к жизни. Неосознанное психическое напряжение, нагнетаемое ощущением силы вкупе с полным отсутствием дисциплины, толкает его на немыслимые авантюры, многие из которых обречены на неудачу. По мнению фон Франц, идентификация с безграничным потенциалом данного архетипа ведет к формированию дилетантского подхода к жизни. Идентификация «с птицей высокого полета» в сочетании с неспособностью устанавливать «земные» отношения представляет основную трудность в терапии контрзависимых нарциссов. Фон Франц проводит аналогию с пилотом, поднимающим самолет высоко в небо: в анализе ничего нельзя будет достичь до тех пор, пока у самолета не закончится топливо и он не начнет падать.

Идентификация с одним из аспектов любого архетипа – это непосильная ноша для человека. Такая идентификация нарушает порядок прохождения стадий развития и ведет к формированию систем ригидных защит. В ходе развития, когда естественная потребность ребенка в зависимости не удовлетворяется, вокруг образовавшейся внутренней пустоты выстраивается противофобическая защита. При наличии некоторых особенностей внутрипсихической структуры и неблагоприятных факторов окружающей среды архетип вечного ребенка захватывает душу человека, суля ему волшебную жизнь в заоблачных далях, высоко-высоко над миром взрослых отношений и обязанностей, и начинает искажать динамику структуры характера, которая со временем постепенно закрепляется.

Хотя человек, захваченный архетипом Пуэра, несет нелегкий багаж ранимости и архетипической инфляции, в наследство ему также достается игривый творческий дух ребенка. Юнгианский автор Джеймс Хиллман отмечает, что в Пуэре «открывается наша исконная природа, „золото, залегающее глубоко“ в нашей тени… ангельское существо, посланное Небом» (1979). Архетип Пуэра и Пуэллы Этернус переполнен энергией вечного обновления, творчества и игры. Освобожденная от оков ригидных защит нарциссической структуры, вдохновенная, живая, поэтическая красота, подобно роднику, пробивается в обычную земную жизнь. Архетип Пуэра/ Пуэллы может обеднить, а может и обогатить жизнь человека с контр-зависимой нарциссической структурой характера.

Изначально в своих рассуждениях о нарциссизме юнгианские теоретики опирались на архетип Пуэра как на метафору, описывающую человека, развитие которого как бы остановилось на стадии юношества. На самом деле в юнгианской литературе для амплификации динамики нарциссизма часто используется сказка о Питере Пене. Но, по нашему мнению, Питер Пен является воплощением лишь одного конкретного аспекта нарциссической структуры характера, а именно контрзависимой формы нарциссизма.

Нарциссической стадией развития мы называем этап в жизни ребенка, который наступает по завершении примитивной стадии, на которой ребенок испытал определенное чувство всемогущества, и длится до момента констелляции доэдипального конфликта (см. с. 18). Все доэдипальные структуры характера возникают вследствие отвержения, которое в некоторой степени является естественным и неизбежным в ранних отношениях, определяющих в дальнейшем гибкость эго-структуры. Другими словами, во всех этих структурах присутствуют «проблемы с матерью». По правде говоря, все три стадии, включенные в Матрицу, по определению, являются доэдипальными и диадными, поскольку отражают психологическую динамику и характерологические проблемы, возникающие в период младенчества на этапе сепарации—индивидуализации и в период, предшествующий попытке отделиться от матери, в случае успеха которой становятся возможными триадные отношения.

Однако, исследуя архетипическую основу и механизмы формирования нарциссизма, мы обнаруживаем, что он существует в трех различных формах. В сказочном мире, кроме Питера Пена, есть много иных героев, воплощающих динамику «юность—старость». В главах 5 и 8 мы покажем, как в других сказках более полно воплощается динамика ищущего и антагонистического паттернов отношений: например, «хорошая дочь» – это манифестация зависимого нарциссизма, а «гордая принцесса» – проявление альфа-нарциссизма. Эти три юных сказочных персонажа-нарцисса ведут скрытую сексуальную игру: они флиртуют и соблазняют. В них еще не проявилась сексуальность взрослого человека, утратившего свою невинность и умеющего строить близкие отношения, и пока не сформировалась способность к установлению любовных, супружеских и родительских отношений.

Сказка

Неугомонный Питер Пен, по-мальчишески дерзкий и очаровательный предводитель большого племени потерянных детей, как нельзя лучше подходит для исследования специфической динамики контрзависимого нарциссизма. Сначала шотландский драматург Джеймс. М. Барри написал пьесу «Питер Пен», а уже потом на ее основе создал детскую сказку. Вот ее краткое содержание (Barrie, 1991):

В первый раз сказочный герой Питер Пен попадает в дом идеальной, но при этом вполне обычной семьи Дарлинг поздно ночью, когда трое детей супругов Дарлинг уже легли спать. Он влетает в открытое окно детской спальни непрошенным гостем. И тут же сталкивается с Наной, большой собакой-водолазом, которая при всем своем добродушии упреждающим лаем выгоняет мальчишку обратно в окно, но прежде успевает схватить зубами его тень. Испугавшись, Питер Пен улетает в ночное небо, забыв о собственной тени. Не на шутку обеспокоенный, он возвращается за ней, но обнаруживает, что она никак не хочет «крепиться обратно», и впадает в отчаяние. Он сидит на полу и горько плачет; от его плача просыпается Венди.

Вежливая Венди хочет узнать причину слез и утешить мальчика, поэтому спрашивает, как его называет мама. Питер с вызовом отвечает: «Да не плакал я… и никакой мамы у меня нет!». Да родители вообще не нужны. Лично он начал жить по-настоящему только тогда, когда ушел от них и решил навсегда остаться в детстве. Вот что узнает Венди и, сочувствуя этому необычному мальчику, помогает ему – пришивает обратно его тень. А Питер Пен все это время держится самодовольно, хвастается и рисуется. Когда же он улетает прочь, Венди уже не сомневается в том, что в жизни не встречала более нахального мальчишки.

Каждую ночь Питер прилетает к окну детской и забирает маленьких Дарлингов с собой в увлекательные приключения. Он учит их летать, и однажды все они попадают в страну Нет-и-не-будет. Именно здесь, на волшебном острове, дети, у которых нет мам, никогда не вырастают. Маленькие Дарлинги узнают, что Питер нашел этот остров, убежав из дома как раз в день своего рождения. Он услышал разговор родителей о реалиях взрослой жизни с ее обязанностями, тяжелой работой, страданиями и спешно покинул отчий дом.

Попав на остров Потерянных Мальчиков, дети слышат историю о страшном пирате – капитане Крюке. Вскоре мы узнаем, что этот ужасный и опасный пират – злой рок Питера – оплакивает свою одинокую жизнь. В одной отчаянной схватке Питер отрубил пирату руку. Однажды днем, когда Питер отсутствовал, пираты Крюка похищают маленьких Дарлингов и остальных потерянных мальчиков с намерением сбросить их всех в море. Благодаря своей сообразительности, находчивости, силе и смелости Питер спасает детей и снова одерживает победу над Крюком. Старый одинокий пират падает в море, где его проглатывает крокодил, уже давно преследовавший его. В благодарность за спасение братьев Венди хочет поцеловать Питера, но он стыдливо уклоняется от поцелуя.

После этого великолепного сражения Питер возвращает детей домой, как они и просили. Миссис Дарлинг, обрадованная их возвращением и растроганная историей о храбром и одиноком мальчике, хочет усыновить Питера. Но он отказывается от предложения обрести семью и дом и улетает один в ночное небо.

Архетипические темы из сказки о Питере Пене четко просматриваются в жизни человека с контрзависимой нарциссической структурой характера. Мифологема «детство без матери» приводит к отрицанию важности материнской заботы и адаптации к жизни по типу «сам справлюсь», отличительными признаками которой являются чрезмерная бравада, авантюризм и одиночество – вот что обуславливает использование контрзависимым нарциссом защиты в форме ухода от земной жизни и бегства в потусторонний мир воображения. Но человек не может жить вечно в сказочном мире. Реалии повседневной жизни и давление примитивного аффекта, между которыми зажата инкапсулированная структура характера, угрожают раздавить хрупкую нарциссическую оболочку.

Впервые появившись в образцовом доме семьи Дарлингов, заколдованный мальчик Питер Пен пробуждает защитные инстинкты любимицы семьи Наны, собаки, которая выполняет роль бабушки. Испугавшись ее лая, Питер вылетает в окно, но Нана успевает схватить зубами его тень. Такое поведение типично для Пуэра: бегство от конфликтов, неизбежных при воплощении себя в отношениях, есть проявление защитной инкапсуляции. А не задумываться о последствиях, которые уход может иметь для личных отношений, – это способ не вступать в контакт с тенью. Оторванный от связей с людьми по причине бегства в страну «Нет-и-не-будет», то есть в бессознательное, человек не контактирует с теневой стороной своей души, которая могла бы бросать вызов, пробивать защиты и содействовать дальнейшему развитию. В невоплощенном состоянии Пуэр утрачивает связь с душой и тем, что могло бы вызвать к жизни его «личностный дух» (Kalsched, 1996).

Контрзависимый нарцисс «раздувается» от ощущения безграничного потенциала; талант и харизма часто плещут через край и подпитываются архетипической энергией так, что создается впечатление, будто бесконечные возможности выходят за рамки человеческой ограниченности. Высокий полет в одиноких, бездушных пространствах может опьянять, но часто не имеет ни цели, ни смысла.

Материнское сострадание воплощается в образе Венди, которая приходит на помощь Питеру и пришивает обратно его тень. Развитая способность к эмпатии и состраданию, а также естественная способность заботиться о других – вот те качества, которых чаще всего не достает человеку с нарциссическим расстройством характера. Исцеление может наступить при длительной и тщательной проработке переноса. Только ощущая заботливое и чуткое отношение на протяжении долгого времени, такой человек сможет познакомиться со своим шизоидным началом, постепенно признать свою тень и встать на путь обретения целостности.

Эта задача не из легких. Самонадеянность и высокомерное отношение, используемые в качестве защиты, удерживают контрзависимого нарцисса в инкапсуляции. Девизом человека с контрзависимой личностной организацией, бесспорно, могла бы стать фраза «Мне ничего не нужно». Проявления эмпатии не принимаются всерьез и с пренебрежением отклоняются, особенно в начале терапии. Чтобы по возможности удерживать мучительные переживания и неразвитые аффективные состояния от осознания, потребность в зависимости категорически отвергается, а любое проявление слабости воспринимается с презрением.

Когда контрзависимый нарцисс чувствует достаточное внутреннее равновесие, он готов пуститься в невероятные приключения; и ничто не сможет сдержать полет его фантазии и авантюрные порывы. Но вся эта гонка за приключениями изматывает и наводит уныние, если дома никто не ждет. Огни рампы и аплодисменты, столь необходимые его эксгибиционистской персоне, есть та тонкая нить, которая привязывает его к миру людей.

Шизоидное начало, составляющее основу характера Питера Пена, подобно племени потерянных мальчиков, живущих изолированно на острове посреди моря, в стране Нет-и-не-будет. Вытесненная неудовлетворенная потребность в зависимости живет, затерявшись в далеких просторах бессознательного. В сказке маленькие Дарлинги узнают о страшном пирате – капитане Крюке, злом роке Питера. Капитан Крюк является символическим воплощением альфа-человека, который совершенно магическим образом приводит сюжет в движение и подготавливает героя к трансформации. С этой мощной хтонической маскулинной энергией человек сталкивается, когда теневое содержание, порожденное архетипической Самостью, из внутреннего мира прорывается наружу. Архетип злодея, ярким представителем которого является капитан Крюк, динамично присутствует в сказках как персонаж, который продвигает сюжет, как мощная темная сила, запускающая индивидуацию. И если бы злодей капитан Крюк оказался более сильной фигурой и смог нанести Питеру поражение, то человек, отождествляющий себя с этой сказочной историей, имел бы больше шансов на освобождение. В человеческой жизни поражение Питера означало бы, что нарциссическая инфляция как защита и инкапсуляция Эго повержены, и тогда переживания слабости и уязвимости, вытесненные в бессознательное, поднялись бы на поверхность. Таким образом, человек, некогда захваченный архетипом, мог бы начать соединяться со своей человеческой природой.

Но в сказке Питер дает отпор Крюку и не проигрывает ему. В одной отчаянной схватке он отрубает пирату руку. В этой истории капитан Крюк – недостаточно сильная теневая фигура, которая могла бы вызвать трансформацию сказочного Пуэра. Похоже, что с возрастом контрзависимому человеку необходимо совершать все более дерзкие поступки. Над стареющим Пуэром, чей нарциссический характер слишком однобок, все неотвратимее нависает угроза краха. В сказке капитан Крюк терпит поражение, когда в схватке Питер отрубает ему руку и ее проглатывает крокодил, неотступно следующий за пиратом. Нарциссическая травма и защиты провоцируют угрозу появления примитивного аффекта – архетипического зверя, живущего в бессознательном и всегда готового «проглотить» сознание. Победа Питера Пена над Крюком порождает еще более свирепого врага. Если архетипический злодей не в состоянии пробить защиту, он возвращается в бессознательное только затем, чтобы однажды вернуться вновь.

После пугающей встречи с опасными и примитивными силами – капитаном Крюком и его пиратами – младшие Дарлинги хотят вернуться в свой безопасный дом, где они могут быть просто детьми под защитой и опекой собственных родителей. Питер выполняет просьбу детей и возвращает их домой. Растроганная историей об одиноком храбром мальчике и преисполненная чувством благодарности, госпожа Дарлинг предлагает усыновить Питера. Но он отказывается. Отказ от такой прекрасной возможности символизирует избегание чувственной связи, которая могла бы привести к трансформации героя. У человека с контрзависимой личностной организацией страх «запутаться» часто оказывается сильнее желания создать человеческие отношения. Опасность «запутаться» страшит больше, чем по-прежнему одинокая жизнь в капсуле, так же как раньше он не смог принять поцелуй Венди, теперь он отказывается от предложения войти в семью и улетает один в ночное небо.

Архетипы молодости и старости

Если человек идентифицирует себя с одной стороной архетипа, другая уходит в тень. Можно догадаться, что если мальчик идентифицирует себя с Питером Пеном, то энергия озлобленного поверженного злодея, капитана Крюка, поглощенная примитивной энергией зверя, таится в темноте бессознательного. «Сенекс» в переводе с латинского означает «старец». Как метафора «сенекс используется для обозначения строгой приверженности к порядку и символизирует ограничения и тяготы старости» (Hillman, 1983, р. 117). В каких клинических и динамических формах может проявляться напряжение между «исконной золотоносной молодостью», с которой охотно идентифицируются, и темным, разрушительным, ограничивающим аспектом старости, который отрицают? Ранняя идентификация с Пуэром приводит к преждевременной инкапсуляции развивающегося Эго. Захваченный архетипом Пуэра человек часто оказывается не в состоянии делать и создавать нечто реальное и значимое. Даже если он действительно чего-то добивается, то вместо того, чтобы просто радоваться плодам своего труда, он часто не может избавиться от пугающей фантазии, что будто бы совершает мошенничество. Ему постоянно необходимо внимание и одобрение, но при этом он держит других на расстоянии. А тем временем комплекс Сенекса ждет в бессознательном и накапливает энергию, готовясь захватить сознание и обрушить поток кастрирующей критики, которая заточит в свинцовые оковы наивные юношеские надежды и раз и навсегда положит конец заоблачным мечтам и творческим устремлениям. Нарциссическая инкапсуляция – очень хрупкая адаптация, которая грозит ввергнуть человека в пучину опасностей, от которых она же и защищает. С возрастом последствия этой архетипической идентичности становятся все более катастрофическими для психики человека:

Если идентификация с Пуэром не будет проработана или человек «не вырастет» из нее, то произойдет энантиодромия: Пуэр попадет под власть архетипического Сенекса. И тогда парящий в небе и любящий веселье мальчик спросит со всех, станет жадным до власти и будет символически пожирать творческий потенциал окружающих его людей. Вот так непрожитая жизнь Пуэра проявляется в ее негативной форме. В своей душе стареющий Пуэр встречает не мудрого старца, а дряхлого Сатурна с его сокрушительными ограничениями. Не сумев утолить свою горечь, он стал одержим порядком… Тот, кто проживает только одну сторону паттерна, полностью исключая другую, рискует целиком подпасть под власть противоположного полюса… Подобно дряхлому Сатурну, проглотившему своих детей, Сенекс пожирает все новое, а заодно съедает и собственного ребенка.

(Hillman, 1983, p. 117)

Сказочные сестры Питера Пена и психология Пуэллы

Сказочный мир населяет множество мальчиков и девочек, которые остаются вечными детьми. Давайте познакомимся с психологической динамикой Пуэллы на примере сказки «Белоснежка». Это история об одной из «сестер» Питера Пена из страны фантазий (Grimm, 1972). Сказка начинается со слов: «Однажды, глубокой зимой, когда хлопья снега, похожие на птичий пух, падали с неба…». Сцена описана поэтически: середина зимы, падает снег. Мы настроены услышать еще одну историю о губительной власти льда, столь же печальную, как сказка о Девочке со спичками. Но, судя по всему, о Белоснежке все же заботились и заботились достаточно, потому что эта сказочная героиня не замерзает во льду, а лишь заключена в стеклянную капсулу.

Белоснежка вынуждена слишком рано стать независимой, чтобы защитить себя, ведь новая жена отца прогоняет ее одну-одинешеньку в страшный лес. Ради собственной безопасности она пренебрегает собственными потребностями. Она становится воплощением чистоты, образцом бессмысленной независимости, что дает ей ощущение некоторого превосходства. Она селится в доме у гномов и заботится о них. Она – маленькая мама, которая все знает о потребностях других, то есть преуспевает в том, что не удалось ее матери. Такая «домашняя» адаптация помогает спрятать отчаяние, связанное с утратой матери, переживанием эдипального конфликта и поражением в нем, которое ей наносит женитьба отца на злой мачехе. Роль «маленькой мамы» позволяет скрыть стыд и унижение, которые она чувствует, потому что лишена любящей матери и отдана отцом на милость ведьме.

Человек с шизоидной структурой характера символически замерзает во льду, а нарцисс, находящийся на более продвинутом уровне развития, помещен в стеклянную гробницу. Если Девочку со спичками никто не замечал, то на Белоснежку устремлены взоры многих. Ее хотя бы видят. В ней есть какая-то жизнь, которую можно возродить, и есть те, кто тянется к ней и защищает ее, несмотря на то, что отец, по сути безучастный к судьбе дочери, и завистливая, самодовольная, злобная мачеха нанесли Белоснежке раны, оставляя ее аффекты не отзеркаленными, и обрекли на участь маленькой одинокой девочки.

Если вдуматься, то ведь в сказке о Белоснежке мы имеем дело с теми же, хотя и усложнившимися, архетипическими мотивами, которые образуют бесплодный ландшафт шизоидной реальности. Шизоидная структура характера формируется на примитивной стадии в рамках избегающего паттерна отношений. Пройдя примитивную стадию, ребенок вступает в нарциссическую стадию развития, на которой в рамках избегающего паттерна формируется контрзависимая нарциссическая структура характера.

По мере того как сюжет сказки разворачивается, образ снега переходит в образ стекла. Сирота становится жертвой происков темной мачехи-ведьмы, которая отравляет прелестную девушку. Белоснежка на много лет погружается в состояние «мертвого сна» – одна, изолированная от внешнего мира, она лежит в стеклянной капсуле, но многие по-прежнему любят и даже обожают ее. Опечаленные гномы выставляют ее напоказ в стеклянном гробу. Как и во многих других сказках о спящих красавицах, только смерть Пуэллы, которую прокляла темная мать, может освободить из бессознательного героический анимус. К сожалению, в современном мире живет много девушек, которыми восхищаются и восторгаются, несмотря на то, что они пребывают в пассивно-мертвенном состоянии, поскольку отравлены темной матерью. Существует много спящих красавиц, которые никак не могут дождаться появления принца.

Поля, на которых расцветают Пуэры и Пуэллы, возделываются архетипом, который воплощается в символах молодости и старости независимо от половой принадлежности. Существующие в обществе гендерные различия навязывают разные формы поведения для Пуэров и Пуэлл и таким образом маскируют универсальную природу этого «архетипического сплава». В юнгианской литературе главным образом освещаются проблемы Пуэра, и почти не формулируются схожие, но имеющие свои психологические отличия проблемы Пуэллы¹⁷. Кроме того, следует учитывать, что архетип молодости и старости по-разному проявляется в разных культурах. У девушки с контрзависимой нарциссической структурой характера сохраняется архетипическое восприятие феминности, поскольку при общении с собственной матерью ей не удалось наполнить это восприятие личными переживаниями, поэтому она считает себя папиной дочкой. И в этом случае она не в состоянии избавиться от идентификации с отцом и создать прочную связь с матерью и женщинами вообще, а в конечном счете и с собственной феминностью. В итоге ее личное ощущение своего Я по большей части, как и связь с архетипической Самостью, остается в бессознательном.

Если взросление человека проходит на фоне идентификации с Пуэром/Пуэллой, то архетипическая реальность бессознательного расщепляется на Сенекса-Мудрого Старца или Мудрую Старицу-Ведьму. В любом случае, если Эго идентифицируется с образом юности, то противоположный ему образ старости уходит в бессознательное. Тогда женщина с идентичностью Пуэллы «разглагольствует», как умудренная опытом старица, но присутствующие все же воспринимают ее как девочку-подростка, напустившую на себя премудрый вид. К этой же категории можно отнести стареющего профессора-пуэра, который, читая лекцию в университете, ведет себя как самонадеянный юнец, или сотрудника министерства обороны, который, зачитывая доклад, держится высокомерно и вызывающе.

Итак, мы увидели, что некоторые классические сказки в символической форме описывают защиты контрзависимого нарциссизма. Белоснежка, лежащая в стеклянном гробу, и Питер Пен, улетающий на остров Потерянных Мальчиков, являются яркой иллюстрацией отчужденности, высокомерия, неприступности и инкапсуляции. Сильный, немногословный, дерзкий, уверенный в себе герой-одиночка, восседая на своем коне, скачет навстречу новому приключению – знакомый всем образ мужчины с чертами контрзависимого нарцисса. Нарциссическая инкапсуляция, подобно образу исчезающего в закате смелого и одинокого ковбоя, часто идеализируется и представляется в виде ухода в прекрасное одиночество.

Если внутрипсихические и межличностные факторы «сговариваются» создать нарциссическую инкапсуляцию, то для взаимодействия с миром подготавливается непроницаемая «юношеская» персона мужского или женского пола – неважно. Эта ограниченная персона служит наглядным подтверждением того, что произошла задержка внутреннего развития. Ранняя нарциссическая инкапсуляция не дает полноценно сформироваться оси Эго—Самость, которая обеспечила бы человека прочной связью с архетипической Самостью, то есть с тем источником, из которого каждый из нас может черпать смысл. Лишенная таким образом гибкости, структура характера блокирует ток психической энергии. Прерывается поступательное развитие внутренней структуры, обеспечивающее формирование реалистичных устремлений и идеалов, которые помогли бы взрослому человеку прожить «земную», наполненную близкими отношениями жизнь. Примитивное слияние с Самостью порождает во внешнем мире эксгибиционизм и грандиозность, в то время как внутренний мир остается аффективно пустым. Из-за этого слияния контрзависимый человек подвержен приступам самоуничижения в те моменты, когда ощущает себя простым смертным.

Из-за слабой связности своего Я человек, идентифицирующий себя с Пуэром/Пуэллой, всегда подвергается опасности: его адаптация, будучи хрупкой и поверхностной, может не сработать, и тогда он столкнется с пугающим переживанием угрозы. И все же не каждый ребенок обречен стать пищей для голодного дряхлого Сатурна. Нарциссическую инкапсуляцию можно «проработать»: человек должен освободиться от слияния с Самостью и направить энергетический поток в русло последующей интеграции и обретения целостности. Зная о существовании в психическом пространстве другой динамической противоположности и сознательно удерживая напряжение между полюсами «юность» и «старость», человек получает возможность творчески их синтезировать.

Клинический случай: романтичная и недолюбленная матерью Эмили

Давайте отвлечемся от клинической теории и архетипического ландшафта Вечной Девочки и рассмотрим описываемую динамику на примере личной истории конкретного человека. Итак, знакомьтесь: Эмили. Она пребывает в инфляции, обусловленной архетипом Puella Æterna: всегда готова к новым приключениям, избегает любых реальных отношений и никак не может угомониться. Эдакая вечная девочка: очаровательная, игривая и романтичная. Серьезно относится к своему внешнему виду, в котором тщательно продумана каждая деталь. Ее веселый нрав притягивает мужчин, как магнит. Она забавляется с ними снова и снова, пока ей не наскучит. Для окружающих она остается загадкой. Ее умение соблазнять легко сочетается с детским обаянием. В компаниях она развлекается, пуская в глаза присутствующим волшебную пыль, что делает ее душой общества. Такая яркая и радостная адаптация часто скрывает от стороннего наблюдателя до боли пустой внутренний мир контрзависимого человека.

При том что Эмили заполняет свою жизнь другими людьми, она старательно оберегает себя от вовлеченности в отношения. Что касается ее внутренней жизни, то ей снятся пророческие и синхронические сны. Ее фантазии необычайно романтичны, величественны и безличны. Легко вступая в контакт с миром образов, она использует плоды бессознательного в терапии, чтобы защитить себя. На сессиях относится ко мне с изрядной долей пренебрежения и презрения. Но Эмили приближается к среднему возрасту и на фоне увядающей красоты все острее чувствует, насколько скуден мир ее отношений. Она приступает к терапии с четкой целью стать юнгианским аналитиком. В ходе дальнейшей работы выяснилось, что она начала анализ по той причине, что мужчина, который проявлял к ней участие и с которым она стала понемногу сближаться, отверг ее. Поскольку боль отвержения не утихала, уверенность Эмили в своей привлекательности и обаянии пошатнулась и она решила сделать косметическую операцию. Почти сразу она смогла понять, что проблема как раз и состоит в том, что она мечтает об операции, которая, по сути, ничего не изменит в ее жизни.

Казалось, что лечение продвигается очень медленно, натыкаясь на преграду в виде некой непроницаемой оболочки. На сессиях Эмили часто говорила о своих успехах, триумфах и странных снах. Звучало много красивых слов, но они казались вычурными и вымученными. Совершенно неожиданно Эмили предложили престижную работу в другом городе. Она согласилась, была польщена, взволнована и готова к новому приключению. И, совсем как Питер Пен, «улетела одна в ночное небо», к новой жизни в квартире, расположенной в высотном доме. Мне подумалось, что уж слишком легко покидает она своих друзей и меня и радуется как-то преждевременно. Неожиданно для нее самой первые несколько месяцев на новом месте, где она никого не знала, оказались невероятно тяжелыми. Беспокойство по поводу стареющей внешности и болезненное ощущение одиночества усилились. Труднее становилось изображать счастье перед незнакомыми людьми. Несколько раз она плакала прямо на работе и боялась, что вот-вот «психанет». Больше всего она боялась, что коллеги пристыдят ее за слезы. Когда стало совсем плохо, она позвонила мне. Ее жилье в нашем городе еще не было продано, и, поскольку было куда возвращаться, она вернулась.

Но на этот раз, возобновив анализ, она больше молчала и плакала. Ей приснился сон:

Я вижу себя шестимесячным ребенком, голодным и зовущим мать. Появляется мать, но вместо того, чтобы накормить меня, берет на руки и разворачивает лицом к кинокамере. На мне жесткое белое платье.

Этот образ преследовал и тревожил пациентку. В ходе терапии стали вспоминаться другие случаи, когда мать, ранее идеализируемая, представала холодной, красивой и безучастной. Осознав, чего же ей недоставало в раннем детстве, Эмили поначалу испытала печаль, которая затем сменилась неистовой яростью. Она поняла, что эта ярость была адресована матери, но проявлялась в ярости по отношению к женщинам, с которыми встречались ее мужчины, а также в презрении к женщинам вообще, включая меня. С моей стороны потребовалось немало времени и стойкости, чтобы вывести эту архетипическую проекцию «злой мачехи» на уровень сознания и «распутать» ее. В результате длительной работы одна архетипическая проекция уступила место другой и ярость Эмили трансформировалась в злость.

Очень медленно Эмили переходила к восприятию меня как носительницы образа Великой Матери. Она постепенно научалась делиться нуждами и не скрывать свою уязвимость. Она тихо плакала, когда чувствовала, что ее ценят, поддерживают и принимают. Был период, когда ей хотелось говорить только о своих вкусовых пристрастиях. Она понимала, что так ее внутренний голодный ребенок дает о себе знать и устанавливает с ней контакт. Мало-помалу она смогла высвободиться из своей «стеклянной капсулы». Идеализация – это то естественное русло, по которому течет энергия Самости; она прокладывает путь, следуя которым, человек становится ближе к самому себе. Очень важно чувствовать защиту и поддержку со стороны идеализированной фигуры, чтобы обрести опыт переживания радости и творческого подъема, комфорта и безопасности. Такой нуминозный опыт, приобретенный в детстве, закладывает прочный фундамент, способный выдержать напряжение последующих этапов развития, а также порождает и укрепляет отношения между Эго и Самостью.

Конечно, в процессе анализа может возникнуть идеализирующий перенос, который или поможет развитию, или заведет в тупик. Если аналитик осознанно поддерживает идеализированную проекцию, то пациент со временем сможет интегрировать ее содержание. Если же аналитик остается бессознательным по отношению к идеализации, принимая ее за «чистую монету», пациент «чахнет», попав в зависимое положение. Иногда идеализирующие проекции разрешаются крайне неудачно: быстро обесцениваются и внезапно прекращаются. Наилучший сценарий развития событий выглядел бы так: пациент постепенно интернализует идеализированный образ в личное ощущение Самости и одновременно в процессе деидеализации обретает реалистичное восприятие аналитика как обычного человека.

Несложно провести аналогию между сказкой о Белоснежке и историей Эмили. Подобно тому как Белоснежку, одинокую и окруженную завистью, прогоняют в глухой и пустой лес, зарождающееся Эго Эмили оказывается в пустынном пространстве инкапсуляции. Блуждая в дебрях бессознательного, регрессировавшее Эго страдает от изоляции, неизбежной при шизоидной регрессии. Окрепшее сознание сможет высвободиться из заточения-инкапсуляции, только если разрушится защитная нарциссическая структура и пустоту заполнят слезы и эмпатия, несущие с собой тепло человеческого общения.