Kitabı oxu: «На 10% счастливее. Реальный метод самопомощи, который избавит от тревоги и навсегда сделает ваш стакан наполовину полным»

Dan Harris

10 % Happier 10th Anniversary: How I Tamed the Voice in My Head, Reduced Stress Without Losing My Edge, and Found Self-Help That Actually Works-A True.

Copyright © 2014 by Daniel Benjamin Harris. Preface to the Fifth Anniversary Edition © 2019 by Daniel Benjamin Harris. Published by arrangement with Dey Street Books, an imprint of HarperCollins Publishers.

© Ткачев П.А., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Несколько теплых отзывов

Книга «На 10 % счастливее» получила много положительных отзывов от читателей и критиков. Вот некоторые из них:

Стивен Котлер, автор бестселлеров: «Эта книга – не просто руководство по медитации, это откровение. Дэн Харрис делится личным опытом и показывает, как медитация может изменить жизнь к лучшему».

Далай-лама: «Медитация – это не только практика, но и путь к внутреннему миру. Дэн Харрис делает эту практику доступной для всех».

Гретхен Рубин, автор книги «Проект «Счастье»: «Харрис предлагает искренний и остроумный взгляд на медитацию, он вдохновляет и мотивирует. Эта книга может стать вашим первым шагом к более счастливой жизни».

Тим Феррис, автор книги «Четырехчасовая рабочая неделя»: «Дэн Харрис разбивает мифы о медитации и показывает, как она может быть полезна в повседневной жизни. Чтение этой книги похоже на разговор с другом, который делится своими секретами счастья».

Элизабет Гилберт, автор книги «Есть, молиться, любить»¹: «Эта книга – настоящий подарок для всех, кто ищет способ справиться со стрессом и найти внутренний покой. Харрис делает медитацию понятной и доступной».

Дайн Сойер, журналист ABC News: «Благодаря путешествию Харриса по пути самопознания каждый из нас смог извлечь уроки, которые можно применить и в своих жизнях тоже».

Мужской журнал GQ: «Частично с научным подходом, частично в виде мемуаров и частично в форме самоучителя Харрис описывает конкретные способы, как он научился расслабляться».

Джордж Стефанопулос, ведущий телепрограммы «Доброе утро, Америка»: «Захватывающе! Духовное приключение от мастера повествования».

Дженнифер Лоуренс, американская актриса: «Соведущий “Ночной линии” Дэн Харрис – не самый осознанный человек, однако именно благодаря его новой книге люди смогут понять, что многозадачность делает нас несчастными и нездоровыми».

Сайт Kirkus Reviews: «Харрис никогда не теряет чувства юмора. Он нежно подсвечивает примеры, как человек может искать внутреннее спокойствие, одновременно преодолевая трудности карьеры в современном медиапейзаже. Дружелюбная и практичная защита силы осознанности и просветления».

Чад-Мень Тан, автор книги «Ищи в себе: неожиданный путь к достижению успеха»²: «Убедительно честная, восхитительно интересная и немного трогательная история о жизненно важном пути одного высокоинтеллектуального человека к более серьезному пониманию того, как стать лучшей версией себя. Дэн углубляет практику медитации, и я с нетерпением жду, когда же он станет хотя бы на 11 % счастливее или даже больше».

Ричард Е. Бессер, доктор медицины, главный редактор по вопросам здравоохранения и медицины АВС News: «Появляется все больше научных данных о пользе медитации для здоровья. Число американцев, которые считают себя практикующими медитацию, становится все больше. Но только прочитав книгу “На 10 % счастливее”, я действительно захотел попробовать медитировать сам. Дэн Харрис снимает мистическую завесу с медитации и показывает, как легко ее можно интегрировать в жизнь. Невероятно откровенно, безумно смешно и определенно просветляюще – книга Харриса заставила меня почувствовать себя даже больше чем на 10 % счастливее».

Колин Биван, автор книги «Нулевое влияние»: «Слишком много людей пишут книги о медитации и упускают суть – продуктивность, эффективность и получение преимущества ничего не значат без сострадания. Но эта блестящая, скромная и смешная история показывает, как человек нашел способ справляться с непрекращающимся стрессом и требованиями современной жизни. Как он вернулся к человечности, наконец научившись просто сидеть и ничего не делать».

Американский журнал Parade: «Это руководство по саморазвитию подойдет даже для скептиков… Харрис разрушает стереотипы о медитации и рассказывает о том, как она снизила его стресс и успокоила его тревожный ум».

Мелисса Розенберг, американская журналистка, автор раздела Poр Candy на сайте газеты USA Today: «Смело, невероятно увлекательно и местами уморительно».

Джина Ханли, американский критик в альманахе Booklist: «Это открытие! Я бы порекомендовала эту книгу всем».

Посвящается Бьянке

Мы переживаем эпохальное событие в эволюции человеческого сознания, но об этом не передадут в новостях сегодня вечером.

Экхарт Толле, гуру саморазвития

Открой свой разум навстречу потоку мусора.

Meat Puppets, панк-рок-группа 1980-х

Примечание автора

Почти все примеры, которые я описываю в этой книге, были записаны на телекамеру или диктофон моего телефона. Остальные диалоги я воспроизвел по памяти, и, конечно же, утвердил их со своими собеседниками. Разумеется, записи я кое-где подредактировал, убрав все эти «ну» и «э-э-э». Так текст читается легче и приятнее, да и автор выглядит умнее.

Несколько слов к пятому юбилейному изданию

Если честно, я думал, эта книга станет моим грандиозным провалом. Самому себе я говорил: «Чувак, ты просто корреспондент второсортных новостей, пишущий обо всем подряд. И ты не собираешься поведать миру ничего из ряда вон. Подумаешь, медитация. Да кому это надо!» Признаюсь, у меня есть склонность к «негативному самовосприятию», как это называют психотерапевты. Но как раз в этом случае мой пессимизм был небезоснователен. Когда мы с литературным агентом предлагали первоначальный проект книги издателям, все сказали: «Нет!» Кроме одной лишь Дениз Освальд. Она была смелым и дерзким редактором издательства HarperCollins³ и решила рискнуть, взяв меня под крыло. И, когда перед встречей с ней мой агент позвонил мне и сказал: «Дениз тебе понравится – она просто чума!», я даже поверил, что с этим редактором дела действительно пойдут в гору.

Но даже после того как Дениз согласилась издать книгу, у меня возникло ощущение, будто некоторые сотрудники издательства настроены скептически. Один из них даже попытался убедить меня поменять название – озаглавить книгу «На 20 % счастливее». Этот эпизод сильно подкосил мою веру в успех.

А также произошло еще одно событие, которое чуть не выбило меня из колеи. Всего за несколько недель до выхода книги моя мать, с которой мы очень близки, отправила мне сообщение. Она умоляла не издавать эту книгу. Переживала, что мои истории о борьбе с зависимостями и рассказы о приступах панических атак могут повредить карьере. Ее сообщение надолго растревожило меня, и я даже задумался о том, чтобы и вправду отказаться от проекта. Но, говорят, коней на переправе не меняют. Да и книги были уже напечатаны и дожидались своего часа на складах.

В итоге издание все-таки вышло, причем с моим названием. И, что удивительно, моя карьера нисколько не пострадала – даже наоборот! Книга стала бестселлером. Я, как сейчас, помню первый день после публикации. Проснувшись в пять утра, я сразу же открыл сайт Amazon и тут же увидел, что новинка взорвала чарты. Я вернулся в постель и разбудил жену. Именно она поддерживала меня все эти четыре непростых года работы над изданием. Когда я сообщил ей, что книгу приняли отлично, мы долго-долго лежали и хихикали.

От успеха кружилась голова. Однако одновременно мне было очень неловко. Еще это мо жно, пожалуй, назвать скромностью. Вы замечали, что на вручении премии «Оскар» люди часто выходят на сцену и говорят, как им неудобно стоять перед всей этой публикой. Что-то подобное, как ни странно, чувствовал и я. Серьезно! Я-то думал, обрушившаяся на меня слава скорее раздует мое эго. Однако неожиданный успех «На 10 % счастливее» вдруг сделал меня скромнее. Я застеснялся. Мне сразу стало понятно: книга снискала популярность не столько благодаря мне, сколько благодаря полезным выводам, которые изложены на ее страницах. Думаю, читателя не особо увлекают мои нелепые истории. Их явно больше интересует, что полезного я могу предложить.

После выхода книги в свет почти каждый день со мной стали связываться самые разные люди. Все они рассказывали мне, как начали медитировать, и их жизнь улучшилась. Я узнал истории и отца семейства на грани необратимого поступка, и полицейского с профессиональным выгоранием, и пожарного, у которого малыш болен лейкемией. Был даже конгрессмен, потерпевший унизительное поражение в предвыборной гонке. И знаменитости, чья реальная жизнь скрыта от публики за ширмой блеска и шика, и никто не знает, как им приходится в одиночестве бороться с тревогой и депрессией.

Я-то думал, обрушившаяся на меня слава скорее раздует мое эго. Однако неожиданный успех «На 10 % счастливее» вдруг сделал меня скромнее.

Конечно, звезды, которые смогли пережить трагедии благодаря медитациям, привлекают внимание к книге. Но я очень ценю и менее драматичные истории, которые мне поведали простые люди. Пусть эти примеры не такие громкие, но именно они подчеркивают ту пользу, которую приносит людям книга «На 10 % счастливее». Я говорю о тех, кто пишет мне в соцсетях или останавливает меня в аэропорту, чтобы сказать: медитация пусть немного, но улучшила их жизнь.

Со временем книга «На 10 % счастливее» из банальной идеи выросла в грандиозный проект. Сначала я хотел просто познакомить скептиков с медитацией. Но прошло пять лет, и общество приняло эту практику. Тогда-то передо мной и встал новый вопрос: миллион человек прочитали книгу и мечтают сделать медитацию ежедневной привычкой. С чего им начать? В конце концов дошло до того, что я запустил еженедельный подкаст, куда приглашал самых разных практиков: от просветленного Далай-ламы до эпатажного Ру Пола⁴. Я также стал соучредителем приложения для медитации. В нем лучшие учителя мира делятся элементарными инструкциями – причем без всяких благовоний и музыки на диджериду⁵.

После выхода книги в свет почти каждый день со мной стали связываться самые разные люди. Все они рассказывали мне, как начали медитировать, и их жизнь улучшилась.

В конце этой книги вы найдете несколько приемов, как начать направленную медитацию. Об этом вам расскажу не только я сам, но и мои любимые учителя, например Джозеф Голдштейн – с ним вы познакомитесь в ходе этого повествования.

Но давайте проясним один момент: медитация не панацея от всех бед. Я медитирую уже девять лет и по-прежнему бываю нервным, амбициозным или раздражительным. Вот почему моя концепция названия «На 10 % счастливее» мне кажется удачной. Это гарантия минимального результата. Как бы то ни было, польза от медитаций есть. Я стал значительно счастливее и добрее, чем раньше. Спросите мою жену… Хотя нет, лучше не стоит! Она может рассказать обо всех тех нелепостях, которые я все еще делаю… В итоге я пришел к выводу, что эти «10 %», как и любое хорошее вложение, со временем приносят свои дивиденды.

Подчеркну основную мысль моих мемуаров: «Вы должны начать медитировать». Да, вы можете решить, что эта книга – о телерепортере в непонятном «духовном» поиске. Но если моя работа все же зацепит вас, я от всей души призываю: попробуйте медитацию. Как я люблю говорить, если это помогло упрямому скептику-журналисту, то обязательно поможет и вам.

Но давайте проясним один момент: медитация не панацея от всех бед. Я медитирую уже девять лет и по-прежнему бываю нервным, амбициозным или раздражительным.

Предисловие

Сперва я хотел озаглавить эту книгу «Голос придурка в моей голове». Но журналистская этика требует от меня следить за своими словами, и я счел подобное название невозможным.

И все же такой заголовок звучал бы точнее всего. Да-да, мой внутренний голос может быть настоящим подонком. Посмею предположить, что вам случается слышать подобные внутренние голоса. Сразу поясню: я говорю не о «посторонних голосах в голове, которые диктуют свою волю». Я имею в виду голос наших мыслей, который сопровождает нас всю нашу жизнь. Он пробуждается каждое утро вместе с нами и принимается изводить нас весь день токсичными мыслишками. Досаждает нам не хуже соседа с перфоратором. Этот голос – вязкая трясина наших страстей, предрассудков и опасений. Он постоянно зациклен на прошлом и будущем в ущерб нашему настоящему. Из-за него мы вновь и вновь заглядываем в холодильник, когда мы не голодны. Или выходим из себя, хотя знаем, что никак не можем повлиять на ту или иную ситуацию. Или перепроверяем социальные сети в надежде найти новый комментарий. Нет, разумеется, внутренний диалог не всегда плох. Иногда мой внутренний голос бывает весьма находчивым и смешным. Но если мы не будем держать его в узде – а мало кто знает, как правильно это делать, – он тут же станет для нас коварным кукловодом.

Многие люди вообще не догадываются, что и у них есть внутренний голос. Например, я и не подозревал о своем, пока со мной не приключилась одна маленькая история. А дело было вот как.

Совсем недавно я был уверен, что медитируют только бородатые йоги в лохмотьях, немытые хиппи и поклонники музыки Джона Теша⁶. Кроме того, для медитации необходимо терпение, а его-то у меня никогда не было. Да что там! Любой трехлетка казался тогда усидчивее и терпеливее меня, так что было совершенно ясно: я и медитации несовместимы. И если бы тогда, на заре моей журналистской карьеры, мне кто-то сказал, что я увлекусь медитацией, да еще и книгу об этом напишу – я бы только посмеялся. В голове постоянно роились мысли, но я был уверен: обуздать их никак нельзя.

Однако затем странная и неожиданная волна событий захлестнула меня: вооруженные конфликты в боевых зонах, посещение церквей, встречи с гуру по саморазвитию, знакомство с Пэрис Хилтон⁷ и Далай-ламой. Эта цепь событий и привела меня к випассане – медитации, во время которой необходимо десять дней молчать и быть в одиночестве. Вот когда моя жизнь перевернулась. Оказывается, я чудовищно заблуждался, когда недооценивал медитацию.

Иногда мой внутренний голос бывает весьма находчивым и смешным. Но если мы не будем дер-жать его в узде – а мало кто знает, как правильно это делать, – он тут же станет для нас коварным кукловодом.

Но почему же у общества, как и у меня, сложилось такое предвзятое отношение к этой духовной практике? Да потому, что о медитации всегда рассказывают с таким видом, будто на заднем фоне бесконечно играет благостная панфлейта⁸. Но если вы абстрагируетесь от всех предрассудков, то поймете, что это просто упражнение для мозга. Техника медитации позволит вам усмирить тревожные мысли. И я еще раз подчеркну: это не панацея. Медитация, увы, не сделает вас выше или привлекательнее и не решит за вас проблемы. И боже упаси вас читать книжки в яркой обложке от популярных практиков – тех самых, которые гарантируют вам скорейшее просветление! По моему опыту, медитация способна сделать вас лишь на 10 % счастливее. Конечно, такая оценка весьма скромна. Однако все же это неплохая отдача за потраченные вами усилия.

Медитация даст вам силы победить злость и раздражительность, которые время от времени одолевают каждого из нас. Я даже видел научные исследования с яркими сканами МРТ, которые демонстрируют, что медитация может фактически перепрограммировать мозг. Эти данные опровергают убеждение, что уровень счастья человека, моральной уравновешенности и доброты – врожденные качества. Многие идут по жизни с уверенностью, что негативные качества, такие как вспыльчивость, стеснительность или меланхоличность, – это неизменные черты. Но теперь мы знаем, что многие положительные черты на самом деле являются навыками и их можно тренировать подобно тому, как мы тренируем свое тело в тренажерном зале.

Я понимаю, что моими радикальными выводами я обнадеживаю читателя. По сути, мы сейчас наблюдаем расцвет элитной субкультуры, в которую входят такие слои общества, как руководители, атлеты, морские пехотинцы. Они медитируют, чтобы повысить концентрацию, снизить зависимость от технологий и вернуть себе контроль над эмоциями. Медитацию даже назвали «новым кофеином». И я подозреваю, что миллионы умных, амбициозных людей с критическим складом ума обратили бы на эту практику внимание, если бы она не сопровождалась всей этой духовной мишурой вроде «мест силы», «божественной матери» и «умения обращаться с эмоциями с любовью и нежностью».

Скептики чаще всего задают мне вопрос: «Если я успокою голос в своей голове, не потеряю ли я себя?» Некоторые считают, что для творчества им нужны страдания, а для успеха – перфекционизм.

На это у меня есть совершенно определенный ответ: четыре последних года я тестировал медитацию в условиях одной из самых конкурентных сред, представленных на телевидении. И твердо утверждаю: тревога и перфекционизм вам для успеха не нужны. Без них вы скорее станете добрее и спокойнее, что обернется вашим преимуществом. Я прошел по этому пути. Правда столкнулся с несколькими неприятными ситуациями по ходу дела. Но благодаря моему опыту вы не наступите на те же грабли.

Медитация даст вам силы победить злость и раздражительность, которые время от времени одолевают каждого из нас.

Моей книгой я стараюсь развеять мифы о медитации и доказать одну простую вещь: если эта практика сработала для меня, то сработает и для вас. И лучший способ проиллюстрировать это – дать вам, как говорят в бизнесе, «эксклюзивный доступ» к голосу в моей голове. Каждый из нас каждый день старается соблюсти баланс между своим реальным «я» и образом, который мы демонстрируем миру. Этот баланс особенно сложно дается телеведущему, чей долг – транслировать спокойствие, уверенность и (когда уместно) хорошее настроение. Большую часть времени у меня не возникает противоречия между моим внешним и внутренним миром: в основном я счастливый человек, хорошо осознающий свои удачи. Но, конечно, жизнь не может быть постоянно безоблачной, временами нам приходится преодолевать трудности. Как раз на сложных моментах я и собираюсь сосредоточиться в этой книге.

В начале моей карьеры, когда я был пытливым, амбициозным репортером, я чрезмерно увлекся новым образом жизни и оступился. Голос в моей голове вышел тогда из-под контроля, что привело меня к самому унизительному моменту в моей жизни. Так началась моя история.

Тревога и перфекционизм вам для успеха не нужны. Без них вы скорее станете добрее и спокойнее, что обернется вашим преимуществом.

Глава 1
Задыхаюсь!

Согласно данным Nielsen Ratings⁹, 5 019 000 человек наблюдали в прямом эфире, как я теряю рассудок.

Это произошло 7 июня 2004 года на съемках передачи «Доброе утро, Америка»¹⁰. В тот день на мне был любимый галстук и толстый слой грима. Волосы были тщательно уложены и казались пышными. По просьбе начальства я заменял мою коллегу Робин Робертс¹¹, ведущую новостей. Работа заключалась в том, чтобы в начале каждого часа выходить в эфир и читать короткие новости.

Я сидел на месте Робин за небольшим столом ведущего на втором этаже застекленной студии ABC на Таймс-сквер в Нью-Йорке. На другом конце комнаты был стол побольше, за которым сидели мои соведущие: добродушный Чарльз Гибсон и элегантная Дайан Сойер.

Итак, во время эфира Чарли передал мне слово: «А теперь мы послушаем Дэна Харриса с коротким выпуском новостей. Дэн, тебе слово». В этот момент я должен был зачитать серию из шести «новостюшек» – двадцатисекундных видео, под которые мне надо было озвучить текст.

Мой эфир начался вполне обычно: «Доброе утро, Чарли и Дайан. Спасибо вам», – сказал я идеальным голосом ведущего утренней передачи: бодрым, но в то же время властным.

Но вдруг во время второй «новостюшки» на меня что-то нашло. Внезапно я почувствовал, как меня пронзает животный страх. Парализующая волна паники прокатилась по плечам, поднялась до макушки и осела на моем лице. Сердце готово было выскочить из груди. Во рту пересохло. Ладони вспотели.

Я знал, что впереди меня ждут еще четыре сюжета. Целая вечность! При этом у меня не было ни единого перерыва: ни репортажей, ни заранее снятых сюжетов, ни интервью, которые позволили бы мне передохнуть и взять себя в руки за кадром. Мне показалось, я не могу дышать.

Когда начался третий сюжет о лекарствах от холестерина, я начал терять дар речи. Я задыхался, но боролся с нарастающей волной всепоглощающего ужаса. И я прекрасно осознавал, что мой позор транслировали в прямом эфире – этот факт сильно усугублял ситуацию.

Тебя показывают по государственному телеканалу.

Это происходит прямо сейчас.

Прямо сейчас. Все это видят, братан.

Сделай что-нибудь.

СДЕЛАЙ что-нибудь!

Я пытался – с переменным успехом – взять себя в руки. Дословная расшифровка передачи прекрасно демонстрировала мою бессвязную речь:

«Исследователи сообщают, что люди, принимающие препараты, снижающие уровень холестерина, называемые статинами¹², по крайней мере, в течение пяти лет, также могут снизить риск развития рака, но еще слишком рано… назначать статины для замедления развития рака».

Как только я упомянул рак, я тут же покрылся пятнами, а по лицу пробежала судорога. Надо было срочно что-то придумать, чтобы выйти из сложившейся ситуации.

Корни моего помешательства в прямом эфире надо искать намного раньше. Оно стало результатом погони за карьерой и веселой жизнью. Эта гонка началась 13 марта 2000 года, в мой первый день на ABC News. Тогда мне было двадцать восемь лет. Я сильно волновался. На мне был неудобный костюм и пальто. Я вошел в вестибюль телекомпании. Со стен на меня глядели такие знаменитости, как Питер Дженнингс, Дайан Сойер и Барбара Уолтерс¹³ – мои нынешние коллеги. Затем я поднялся по эскалатору в недра величественного здания в Западном Манхэттене.

В тот день мне пришлось спуститься в подвал, в помещение службы безопасности, освещенное флуоресцентным светом. Там меня сфотографировали на пропуск. На этом фото я выглядел невероятно юным, и мои коллеги тут же пошутили, что это пропуск в школьную столовую.

То, что я вообще попал на канал ABC, казалось большим недоразумением или даже глупой шуткой. В течение предыдущих семи лет, когда я работал в региональных новостях, моей заветной мечтой было попасть на федеральный канал. Но я никак не предполагал, что это произойдет раньше, чем мне стукнет сорок лет.

Я начал работать в теленовостях сразу после колледжа. У меня была абстрактная цель – сделать блестящую карьеру и не иметь дело ни с какими математическими расчетами. Мои родители были врачами, но у меня не было ни способностей, ни желания учиться в медицинском колледже. В итоге, несмотря на слабые протесты папы и мамы, я устроился на телеканал NBC в городе Бангоре в штате Мэн. Это был один из самых маленьких телевизионных каналов в стране: он занимал 154-е место из возможных 210. Мне выделили полставки и платили пять с половиной долларов в час. Я писал тексты для ведущего и стоял за студийной камерой во время съемок передачи под названием «Новости в 5:30».

В мой первый рабочий день продюсер, который стал моим наставником, оторвался от пишущей машинки и сухо бросил: «Это тебе не гламурная работа!» И он был прав. Я писал о пожарах и снежных бурях в деревенском Мэне, жил в крошечной квартирке на первом этаже дома одной пожилой дамы и питался макаронами с сыром почти каждый вечер. Явно не о такой жизни мечтают люди. И тем не менее она мне сразу понравилась.

То, что я вообще попал на канал ABC, казалось большим недоразумением или даже глупой шуткой.

Несколько месяцев я умолял начальство отправить меня в поля. И вот мне дали добро! Я стал репортером и ведущим, хотя мне едва исполнилось двадцать два года, а в шкафу висел единственный приличный блейзер для выхода в эфир, да и тот достался от отца. Я сразу понял: я нашел предназначение на всю оставшуюся жизнь. Мне нравилось мое новое ремесло – особенно я любил создавать истории из картинок и аудиозаписей. Я наслаждался, когда удавалось найти нетривиальную, но очень важную тему, научить зрителей чему-нибудь полезному, расширить их горизонты. Но больше всего я кайфовал от того, что профессия давала мне возможность подходить к серьезным людям и задавать им дерзкие вопросы.

Однако телевизионные новости – штука коварная. Это не только благородная идея служить во благо общества. Вы когда-нибудь видели, в какой восторг приходят люди, когда их лица попадают на экран стадиона на бейсбольном матче? А теперь представьте, что вы зарабатываете на жизнь тем, что постоянно «светитесь» в кадре.

Мой коллега из Бангора был прав: нет ничего крутого в том, чтобы постоянно просиживать штаны на бесконечных пресс-конференциях, мариноваться в новостном фургоне со злобным оператором или гоняться за полицейскими в надежде получить их комментарий. Но по мере того как я перебирался на более крупные телекомпании – сначала в Портленд, а затем в Бостон, – зарплата становилась все выше, а сюжеты – все серьезнее. И я с замиранием сердца ждал, что еще чуть-чуть и меня начнут узнавать в барах или банковских очередях.

Моя мать, мудрейшая женщина, однажды сказала мне, что, по ее мнению, у любого кандидата в президенты в душе должна быть огромная пустота, которую невозможно ничем заполнить. Я думаю, этим примером она предостерегала меня в отношении моей профессии.

Через семь лет после начала карьеры я уже работал на круглосуточном кабельном новостном канале Бостона. И вот однажды раздался звонок, после которого стало понятно: я, возможно, вот-вот достигну своей мечты. Мой агент сообщил, что руководство ABC News просмотрело мои сюжеты и хочет встретиться и пообщаться. В тот мартовский день 2000 года, когда я переступил порог офиса АВС, я был полон надежд. Однако парень, которого я должен был заменить, Андерсон Купер, передумал уходить с канала. Не зная, что со мной делать, начальство поручило мне написать несколько статей для вечернего выпуска. И вот я уже ночной ведущий! Да, я появлялся в эфире с двух часов ночи до четырех утра, и моя аудитория состояла из страдающих бессонницей, кормящих матерей и студентов колледжей, которые не смыкают глаз из-за учебы и стимуляторов.

И знаете что? Это было лучшее, что могло со мной случиться! Всего за несколько недель до этого я снимал репортажи для десятитысячной аудитории Новой Англии; теперь же я вещал для миллионов людей по всей стране. Затем дела пошли еще лучше: меня попросили опубликовать свой первый сюжет для будничного выпуска «Вечерних новостей», ведущим которого был сам Питер Дженнингс¹⁴.

Я боготворил Дженнингса. В кадре я копировал его манеру поведения. Я тщательно изучал, как изысканно он держал себя за столом ведущего: медленные наклоны, кивки и изогнутые брови. Я восхищался его умением выражать эмоции, не пересекая грань сентиментальности. Одно слово – мастер! Дженнингс выглядел как агент 007 с божественным голосом, любимец женщин и баловень судьбы.

Он был Атлантом, который стоял на вершине ABC News. Внутри компании его эфир называли «Шоу» – с большой буквы, как будто у нас не было других крупных телепрограмм. А еще его все боялись. Я еще не встречал Дженнингса, но уже слышал о его взрывном характере. Из-за его репутации «пожирателя своих» начальство подстраховалось и запланировало мое первое появление в его шоу на 4 июля, в день, когда он будет в отпуске.

Я сделал сюжет о том, как беби-бумеры¹⁵ возвращаются с пенсии работать спасателями, потому что вся молодежь подалась в программисты. Когда мой материал вышел в эфир, продюсеры, казалось, остались им довольны, но я так и не услышал одобрения от самого Дженнингса. Я не знал, смотрел ли он сюжет и знал ли вообще о моем существовании.

Лед тронулся через несколько недель. Я тогда был дома – в квартире, которую делил с младшим братом Мэттом – крутил педали на велотренажере посреди гостиной, как вдруг тишина разорвалась трелью звонков. Трезвонили одновременно стационарный телефон, мобильный и пейджер. Я слез с велосипеда и проверил пейджер. Он показывал «4040» – внутренний номер редакции World News Tonight. Я знал, что прямо сейчас Питер Дженнингс и его старшие продюсеры монтировали там выпуск передачи. Я набрал номер и услышал мужской голос: «Я думаю, нам нужен материал о Ральфе Нейдере¹⁶. Его предвыборная кампания набирает обороты. Можешь заняться этим?» Я метнул взгляд на Мэтта и одними губами сказал: «Кажется, это Питер Дженнингс». На следующий день я уже летел в Мэдисон, штат Висконсин, чтобы взять интервью у Нейдера и подготовить материал для вечернего выпуска. Это оказалась напряженная и мучительная работа: под вечер Питер потребовал внести ряд серьезных изменений в мой сценарий. В итоге мы все же вышли в эфир, но с трудом. Когда я вернулся в гостиницу и зашел в интернет, то увидел сообщение от Питера Дженнингса: «Позвони мне». Так я и сделал. Немедленно. Я ожидал, что он устроит мне разнос за плохо написанный текст сценария, но он сказал: «Надевайте более светлые рубашки». Затем он сообщил мне, что журнал People назвал его одним из самых стильно одевающихся людей, а он всего лишь заказывал костюмы по специальным каталогам.

Всего за несколько недель до этого я снимал репортажи для десятитысячной аудитории Новой Англии; теперь же я вещал для миллионов людей по всей стране.

В течение следующих пяти лет Питер был моим наставником и иногда мучителем. Ведущим вечернего шоу я так и не сделался. Я, вопреки ожиданиям, стал новостным корреспондентом. Мне выдали набор визиток и выделили первый рабочий стол. Он располагался на четвертом этаже. И вот однажды утром я перенес свои вещички на мое новое место. Другие репортеры тихонько переговаривались. Все проигнорировали меня. Я почувствовал неловкость и даже небольшой испуг. Но если это была цена за то, что я получил эту работу на десять лет раньше, чем любой другой журналист, я готов был ее заплатить. Я соседствовал с пятью другими репортерами – все они были на несколько десятков лет старше меня. С наших рабочих мест открывался вид на студию, откуда Питер вел шоу.

Работать с Питером Дженнингсом было все равно что находиться в одной клетке со львом: захватывающе, но не очень безопасно. Мой учитель ввергал меня в ужас по многим причинам: он был примерно на голову выше меня и подвержен внезапным и непредсказуемым перепадам настроения. Несмотря на то что он был родом из спокойной и уравновешенной Канады, Питер до мозга костей был типичным американцем. Особенно унизительно было, когда он на нас кричал. Казалось, ему нравилось ставить меня в неловкое положение и желательно перед максимальным количеством людей. Однажды помощник Дженнингса вызвал меня к нему и сказал, что Питеру нужно что-то обсудить. Когда я пришел, Питер посмотрел на меня, что-то спросил, а затем, заметив мой клетчатый пиджак, сказал: «Ты же не собираешься лезть в этом в кадр, правда?» Все неловко засмеялись. Я покраснел, как рак, и промямлил, что, конечно же, не собираюсь. Пришлось пиджак сжечь.

Но самым трудным для меня было – как это бывает у каждого журналиста – писать сценарии. Питер был требовательным и очень раздражительным редактором. Он часто вносил изменения в последнюю минуту, ввергая продюсеров и корреспондентов в панику всего за несколько минут до выхода в эфир. Даже когда он немного успокаивался, я был уверен, что он наслаждался своей властью. У Питера была своя логика относительно правильного написания текстов. И каждый корреспондент учился следовать его правилам: не начинайте предложение со слова «но»; не говорите «как», когда можно сказать «например»; никогда-никогда не используйте фразу «в то время, как».

Работать с Питером Дженнингсом было все равно что находиться в одной клетке со львом: захватывающе, но не очень безопасно.

Тем не менее далеко не все стандарты Питера были самодурством. После того как я какое-то время проработал с ним, стало ясно, что он обожает профессию и переживает за нее. Он воспринимал журналистскую работу как дар, который был ниспослан людям и играл жизненно важную роль в демократическом обществе. Он ревностно стерег свою профессиональную вотчину и постоянно ожидал, что кто-нибудь, например наше начальство, начнет оспаривать его авторитет. В самом начале моей карьеры на АВС я предложил ему идею сюжета о том, как обращаются с психически больными заключенными в тюрьме. Питер лично помог мне подготовить материал и выделил ему значительный кусок эфирного времени в своей передаче. Затем он помог мне снять еще несколько расследований, одно из которых касалось насилия в тюрьмах, а другое – подавления консервативных голосов в американских колледжах. Это была журналистская стажировка высшего класса.

Положительные качества Питера трудно было заметить из-за его изменчивого настроения. Чаще всего он бушевал в те лихорадочные часы позднего вечера перед эфиром, когда репортеры и продюсеры неистово пытались получить его одобрение своих сюжетов – Дженнингс настаивал на том, чтобы каждый автор подходил к нему лично. Обычно он без объяснения причин менял местами части сюжетов или удалял какие-нибудь удачные фразы, которые сам потом использовал в своих выступлениях. Мы с корреспондентами – старшие коллеги в конце концов снизошли до общения со мной – часто выражали друг другу соболезнования по поводу того, как нас в очередной раз «отпитерили». В конечном счете мы пришли к выводу, что уровень критики в наш адрес зависел только от настроения самого Питера. По нашему мнению, он был человеком, которым управляли выдающийся талант и в то же время внутренняя неуверенность в себе. Лишь один раз в жизни Дженнингс вернул мне текст без единого исправления красной ручкой – я храню его до сих пор.

Он воспринимал журналистскую работу как дар, который был ниспослан людям и играл жизненно важную роль в демократическом обществе.

От моего назначения ведущим на ABC News кружилась голова, и важно было взять себя в руки и не прохлопать новые возможности. Я быстро преодолел восторженную фазу «не могу поверить, что дяденька охранник меня пропустил» и стал потихоньку разбираться в новой для меня среде. Оказалось, что на канале жестоко соперничали друг с другом ведущие и руководители в погоне за рейтингами их программ. Я понял, что сближение с некоторыми людьми и излишняя откровенность могли обернуться неприятностями.

От отца я унаследовал девиз: «Тише едешь – дальше будешь». Доктор Джей Харрис, талантливый мастер разводить руками по сторонам и закусывать удила, следовал своему кредо, чтобы пробираться наверх в мире безжалостных неудачников в академической медицине. Моя мама, настоящая американка из Массачусетса, была менее требовательной к своей карьере в медицине. Комичность ситуации заключалась в том, что мой отец был евреем, а мама – нет. Забавно, что именно я унаследовал от отца всю его тревожность, а моему брату досталось мамино спокойствие. «По сравнению с тобой Вуди Аллен¹⁷ – буддийский монах», – подтрунивал надо мной Мэтт.

Ладно, оставим эти этнические шутки. Все же к максиме своего отца я относился серьезно. С детства я часто проводил мысленную инвентаризацию – сканировал свое сознание, чтобы понять, беспокоит меня что-то или нет. Помните, как мы проверяли в детстве, болит ли до сих пор синяк, нажимая на него? Я проделывал что-то похожее, но ментально. На мой взгляд, величайшая загадка жизненной гармонии кроется в балансе между стрессом и удовлетворением. С одной стороны, я был абсолютно уверен, что любой успех, которого я добился, зависел от моей постоянной гипервнимательности. Я предположил, что такое поведение должно быть адаптивным с точки зрения эволюции – пещерные люди, которые беспокоились об угрозах, реальных или воображаемых, вероятно, жили дольше. С другой стороны, я четко осознавал, что, хотя такая озабоченность может продлить жизнь, она также делает ее менее приятной.

Но как только я пришел на ABC, любые попытки найти гармоничное равновесие просто улетучились. Я был зелен и чувствовал себя не в своей тарелке. Мне приходилось работать в три раза усерднее, чтобы доказать свою ценность и рассеять сомнения коллег в моих способностях. Однажды, когда я стоял перед камерой и ждал выхода в эфир на шоу Питера, его исполнительный продюсер сказал мне в наушник: «Ты выглядишь так, как будто собираешься позировать для фотографии на бар-мицве¹⁸». Чтобы перебороть все эти насмешки и предрассудки в мою сторону, я постоянно предлагал темы сюжетов. Я был безжалостно самокритичен. Готов был работать ночью, утром и на выходных – даже если из-за работы я пропускал важные события, такие как свадьбы друзей и семейные встречи.

От отца я унаследовал девиз: «Тише едешь – дальше будешь».

И такой сумасшедший график работы в новостном отделе принес плоды. Мои коллеги любили повторять знаменитую цитату легендарного корреспондента Белого дома Хелен Томас¹⁹: «Вы хороши ровно настолько, насколько хорош ваш последний сюжет». И я хорошо усвоил эту истину. Попасть в эфир было нелегко. Каждый вечер в программе World News выходило шесть или семь отснятых материалов, и большинство эфирного времени уходило журналистам, освещающим злободневные темы, такие как события в Белом доме. И около пятидесяти других корреспондентов боролись за оставшиеся минуты. Я постоянно крутил в голове одни и те же мысли: сколько тем я выдал на этой неделе? Как Питер сейчас ко мне относится? Что еще у меня запланировано?

На мой взгляд, величайшая загадка жизненной гармонии кроется в балансе между стрессом и удовлетворением.

На протяжении первого года в этой должности я сосредоточился на производстве «материалов в конце выпуска», которые выходили после первой рекламной паузы. Такова была моя стратегия. Темы варьировались от журналистских расследований до глубоких научных исследований или легких фичерных материалов²⁰. Я предположил, что, учитывая всю конкуренцию в освещении крупных экстренных новостей, это был разумный подход. Помимо упомянутых расследований, я освещал взлеты и падения IT-компаний и делал яркие репортажи о страстях, связанных с пересчетом голосов Буша и Гора во Флориде.

Примерно через год после моего появления на АВС Дженнингс вызвал меня в свой офис, чтобы обсудить новое задание. Весь кабинет был заполнен книгами. Питер расположился за внушительным столом темного дерева, а я неуютно уселся на диван, расчистив себе немного места между лежащими книгами. Диван, похоже, Питер купил в кунсткамере – он явно был инструментом средневековых пыток. Но то, что Питер сказал, в момент перекрыло неприятные ощущения от неудобной мебели. Лучше бы я этого не слышал! Мой босс хотел, чтобы я возглавил освещение религиозных тем на ABC. Религия была для Питера в высшей степени важна. Он недавно провел пару программ о жизни Иисуса и святого Павла. Программы вышли в прайм-тайм²¹, и аудитория приняла их хорошо: они получили высокий рейтинг. Дженнингс также лично курировал прием на работу первого в истории телевидения постоянного религиозного корреспондента – Пегги Уэймейер. Но теперь Пегги, привлекательная блондинка-евангелистка из Техаса, уходила, и Питер решил, что я возьму на себя ее обязанности. У меня не хватило смелости признаться, что тема мне не интересна. Но я пытался возражать: все-таки я был убежденным атеистом. Однако босс не принимал отказов. Я должен был выполнить задание. Разговор окончен.

Помню, как несколько месяцев спустя я снял сюжет о молодежных церковных организациях и пытался улететь из города Форт-Уэйн, штат Индиана. Мой крошечный самолет был уже на взлетной полосе. В салоне передо мной какой-то парень разговаривал по мобильному. Помню, как он положил трубку, обернулся и сообщил всем пассажирам, что башни-близнецы в огне. Это было 11 сентября 2001 года, и для всех гражданских самолетов страны тогда закрыли небо. Я и так не собирался возвращаться в Нью-Йорк. Но мой телефон тут же зазвонил, и я получил новые указания: добраться до Шанксвилла в Пенсильвании, где террористами был захвачен четвертый самолет – United Flight 93²², тот самый, который не долетел до цели.

Я выскочил из салона самолета, арендовал машину и вместе с моим продюсером погнал на восток. Путь предстоял неблизкий: четыреста миль²³. Те семь часов дороги в машине я страдал. Как и все американцы, я был в ярости и в то же время напуган произошедшим. Но, кроме того, меня точил червячок личного интереса. В те мгновения разворачивалась, вероятно, самая грандиозная история в жизни американцев, а я застрял за рулем автомобиля среднего класса где-то на просторах Огайо. Мне оставалось только бесконечно слушать по радио, как развиваются события. Я знал, что Питер будет в своей стихии: со всем присущим ему профессионализмом он будет прояснять ситуацию и успокаивать телезрителей. И мне было крайне обидно, что я не был частью команды, которая работала над этой новостью. Я осознал, что «материалы в конце выпуска» больше меня не устроят.

У меня не хватило смелости признаться, что тема мне не интересна. Но я пытался возражать.

В ту же ночь я снял сюжет в Пенсильвании, а затем вернулся в Нью-Йорк, где, по сути, переехал в отель «Трибека Гранд», всего в нескольких кварталах от места событий. Полиция закрыла большую часть Нижнего Манхэттена, а так как я жил и работал в верхней части, единственным способом качественно освещать события было оставаться поблизости. Этот бутик-отель²⁴ с крошечными номерами, открытыми шахтами лифтов за коваными железными решетками и огромным вестибюлем казался совершенно неуместным для освещения самой смертоносной террористической атаки на американской земле. Обычно переполненный тусовщиками, потягивающими дорогие коктейли, – сейчас отель был зловеще пустым.

Я оказался прав относительно Питера. В те ужасные дни он выходил в эфир круглосуточно, и его работу почти все оценили положительно. Под его руководством я подготовил репортажи о страдающих людях, толпами посещавших руины Всемирного торгового центра, а также о повсеместных нападениях на невинных мусульман.

Через несколько недель, когда водоворот событий теракта начал утихать, я снова оказался за своим рабочим столом на верхнем этаже здания АВС. В этот момент мой телефон зазвонил. На экране высветилось: «иностранный отдел». Голос на другом конце провода сказал: «Нам нужно, чтобы ты поехал в Пакистан». Мозг сразу же выбросил нехилую дозу дофамина²⁵. После того как я повесил трубку, я еще долго не мог успокоиться и ходил из угла в угол, сжимая кулаки.

Так начались самые опасные годы моей жизни, последствия которых я осознаю намного позже. Я стремительно погрузился в приключение, которое продлилось много лет. Стал свидетелем такого, о чем даже мечтать не смел, будучи лохматым двадцатидвухлетним репортером в Бангоре. Я летел на волне адреналина, думая лишь об эфирном времени. Тогда я еще не ведал, какие психологические проблемы меня поджидают в будущем.

Моя первая поездка в Пакистан состоялась в октябре 2001 года. До того я никогда не бывал в странах третьего мира, если не считать визита в Тихуану в 1980-х в составе студенческой группы. Поэтому, когда на следующий день после звонка из Иностранного отдела я сел на рейс в Исламабад, я не имел ни малейшего представления, чего ожидать от поездки. По прибытии я, как сказали бы мои друзья, попал в сцену из «Звездных войн»²⁶. Зал получения багажа кишел заспанными пассажирами, скучающими полицейскими и приставучими грузчиками в коричневых замаранных комбинезонах. Я там был единственным человеком с Запада. Местный водитель встретил меня по ту сторону таможни с табличкой, на которой было написано мое имя. Снаружи меня окутал утренний воздух – туманный, теплый и с легким запахом подгоревших шин. Шоссе было забито огромными ярко украшенными грузовиками, водители которых постоянно сигналили тонкими, мелодичными гудками. Тогда меня это удивляло, и только позже я понял, что местные водители сигналили не для того, чтобы пробиться вперед, а, скорее, для того, чтобы просто напомнить о своем присутствии, как это делает пульсирующий сонар. В тот момент я как никогда остро ощутил, как же далеко от дома я находился.

Но потом мы добрались до отеля. К моему удивлению, это был «Марриот», и довольно хороший – намного больше и элегантнее, чем средний американский. Я сбросил свои вещи и сразу поднялся в президентский люкс, где работала команда ABC. Многих из моих новых коллег я видел тогда впервые. В основном они были из нашего лондонского бюро – закаленные типы, ветераны такие мест, как Босния и Руанда. Казалось, в бедном и опасном Пакистане они чувствовали себя как рыба в воде. Сотрудники отеля дважды в день приносили нам подносы с конфетами и смесью из орехов. Мой коллега корреспондент Боб Вудрафф как ни в чем не бывало зашел в номер, позвонил в службу обслуживания номеров и заказал яичницу-болтунью.

Я стремительно погрузился в приключение, которое продлилось много лет. Стал свидетелем такого, о чем даже мечтать не смел, будучи лохматым двадцатидвухлетним репортером в Бангоре.

Однако ситуация стала быстро накаляться. Всего через несколько дней я узнал, что нам пришло приглашение от Талибана, который все еще правил Афганистаном. Талибы хотели, чтобы мы посетили их базу в Кандагаре. На первый взгляд, идея звучала исключительно глупо: попасть на территорию врага, будучи гостем самого врага. Среди нашей съемочной группы начались бурные дебаты. Спорили мы долго. Я делал вид, что слушаю обе стороны, но на самом деле для себя уже все решил: я ни за что не собирался упустить свой шанс.

Я попытался позвонить маме, чтобы сообщить ей, куда я собираюсь, прежде чем она узнает об этом из новостей, но она не брала трубку. Поэтому, вопреки здравому смыслу, я позвонил отцу, который был гораздо более эмоциональным родителем. Когда я рассказал ему о своих планах, он начал плакать. Пока трубка всхлипывала, мое воодушевление сменилось угрызениями совести. До этого момента я думал только о выгодах этого путешествия для меня. Но мне и в голову не пришло, в какой ад оно может превратить жизнь моей семьи. Мой отец быстро пришел в себя и перевел все в шутку.

В ту ночь я так и не смог заснуть: меня терзали страх и угрызения совести. На следующий день мы с небольшой группой репортеров сели в автобус, который ехал в саму неизвестность. После долгой тряски по убитой главной дороге, разделяющей южный Афганистан, мы посреди ночи прибыли к низеньким муниципальным зданиям на окраине Кандагара. Американская воздушная кампания вывела из строя электричество, и весь город был погружен в темноту. Мы быстро поднялись на крышу одного из зданий, настроили спутниковый сигнал и записали репортаж, в котором Питер Дженнингс из студии в Нью-Йорке задавал мне вопросы о нашем путешествии. После того как босс отключился, он должен был подготовить национальный выпуск новостей. Однако он нашел время позвонить моим родителям и сообщить, что я в порядке.

Поэтому, вопреки здравому смыслу, я позвонил отцу, который был гораздо более эмоциональным родителем. Когда я рассказал ему о своих планах, он начал плакать.

Следующие три дня оказались сюрреалистичными и головокружительными. Нас возили по городу бородатые мужчины, обвешанные с ног до головы оружием. Они показывали нам только то, что предусматривала их PR-кампания. В основном это были разрушенные здания, в которых, как они утверждали, мирные жители погибли от американских бомбардировщиков. Но самое сильное впечатление на меня произвело поведение этих талибских бойцов за кадром. Высокопоставленные командиры держались строго и произносили положенные пропагандистские фразы, а вот рядовые солдаты оказались очень общительными. Они были просто детьми. Солдаты учили нас местным ругательствам: например, теперь я знаю, что слово «осел» – серьезное оскорбление на пушту. В какой-то момент один из бойцов прошептал мне: «Возьми меня с собой в Америку».

В конечном счете у меня получился настолько вкусный и захватывающий сюжет, что головной офис телеканала похвалил меня. В эфире сам Питер Дженнингс называл меня «нашим человеком в Афганистане». Меня, молодого репортера, стремящегося к успеху, это невероятно вдохновило. Моя съемочная группа, состоящая из пары британцев, подкалывала меня, мол, по возвращении домой я стану зазнайкой. Они разыгрывали воображаемые сценки, будто я нахожусь в баре со своими друзьями и каждый раз перебиваю их: «Да-да… Кстати, а вы знали, что я был в Афганистане?»

Эту первую поездку в горячую точку я бы описал как «журналистский адреналин»: я был там, где мне быть не положено, и вместо наказания получал славу на телевидении. Острая и болезненная радость! В общем, я подсел.

Когда я вернулся в Нью-Йорк, вопреки прогнозам моей съемочной группы, у меня не было времени вести себя как напыщенный индюк. Меня встретила критика газеты «Нью-Йорк Таймс». Искусствовед Кэрин Джеймс назвала мой репортаж «теплым и уютным», как передачи BBC²⁷. Для меня это был сильный удар. Я был совершенно не согласен с такой оценкой, но многие мои коллеги поддержали Кэрин. Ее статья только упрочила мнение о том, что я слишком молод для этой работы. И в редакции я тут же превратился из героя в осла.

Несколько недель спустя международный отдел решил дать мне второй шанс, отправив меня на этот раз в Тора-Бора²⁸. Там укрывался Усама бен Ладен²⁹, до которого хотели добраться афганские полевые командиры, работавшие на Америку. Пока я ехал в аэропорт, мне позвонил Дженнингс. Он сказал, что я провалился в первый раз – так считают все. И теперь мне действительно нужно доказать свою компетентность. Большую часть полета я провел в позе эмбриона.

В конечном счете у меня получился настолько вкусный и захватывающий сюжет, что головной офис телеканала похвалил меня.

В Тора-Бора нет отеля «Марриот». По прилете мы заплатили подозрительному фермеру за ночлег в неуклюжих глинобитных хижинах посреди замерзшего макового поля. У входа был привязан огромный вонючий бык. И каждый день, когда мы возвращались в хижины на ужин, во дворе становилось на одну курицу меньше.

Однако на этом задании я искупил свои грехи. Моя репутация в редакции изменилась после всего лишь одной сцены. Я снимал «стендап» – часть новостного сюжета, в которой журналист рассказывает что-то перед камерой. В кадре я сидел на обрыве скалы, и вдруг мимо моего уха что-то просвистело. Я никогда раньше не слышал выстрелов вблизи, поэтому мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что происходит. Когда до меня дошло, я тут же бросился на землю. И в этом порыве не было ничего «теплого и уютного». Мое начальство было в восторге.

В тот момент меня смутили две вещи. Во-первых, внимательный просмотр видеопленки показал, что ни один афганец на заднем плане не то что не пригнулся, но даже совершенно не отреагировал. Во-вторых, меня волновало, что, когда пуля просвистела у виска, моей единственной мыслью было: «Надеюсь, мы это записываем!»

Для меня это были новые ощущения. Если бы выстрелы раздались, когда я был не на работе, я бы обделался от страха. Я не отличался особым мужеством и бесстрашием. У меня не было ни опыта военной службы, ни занятий контактными видами спорта. Единственный случай, когда я столкнулся с опасностью, произошел на Манхэттене – меня сбило такси. Но когда ты освещаешь новостное событие, возникает чувство неуязвимости. Будто между тобой и миром существует невидимый барьер, и ты прогуливаешься с плеером в ушах. Мне так хотелось стать частью великой истории, что это желание полностью подавило инстинкт самосохранения.

Для военных Тора-Бора стал провалом – Бен Ладен сбежал от них звериными тропами в Пакистан. Я же благодаря этому эпизоду, наоборот, возродился из пепла и восстановил доверие начальников. Следующие три года прошли у меня в постоянных поездках между Нью-Йорком и такими местами, как Израиль, Западный берег, Газа и Ирак. Я был почти что Форрест Гамп, который почему-то постоянно оказывался в гуще самых важных исторических событий мира.

Задания редакции постоянно сталкивали меня с уродливой изнанкой нашего мира. В Израиле я наблюдал, как порыв соленого морского ветра отдернул белую простыню и обнажил ряд запыленных ног жертв очередного теракта. В Ираке я с группой морпехов глядел на раздувшееся тело у обочины дороги. Раны, которые мы поначалу приняли за пулевые ранения, оказались следами от строительной дрели. На Западном побережье я с одним мужчиной наблюдал, как мертвые тела сбрасывают с погрузчика в импровизированную братскую могилу на территории больницы. Потом мужчина издал протяжный, пронзительный вопль, полный бесконечной тоски и безграничной боли: в этот момент тело его сына безобразно рухнуло в яму.

Но когда ты освещаешь новостное событие, возникает чувство неуязвимости. Будто между тобой и миром существует невидимый барьер, и ты прогуливаешься с плеером в ушах.

Мне было невыносимо наблюдать за горем этого человека, и я покинул место съемки с комком в горле. Но меня удивила моя общая реакция на ужасы войны – точнее, полное отсутствие этой реакции. Насколько я мог судить, я не был сильно потрясен. Я убедил себя, что такое психологическое дистанцирование – требование профессии. Сравнивал себя с врачами из сериала «МЭШ»³⁰, которые отпускали шутки про пациентов на операционном столе. Я полагал, что эмоциональная отстраненность помогает мне более эффективно передавать срочную информацию. Если бы я распускал нюни каждый раз, когда видел ужасы войны, как бы я мог работать?

Дома люди спрашивали меня, изменился ли я после поездок в горячие точки. Я рефлекторно отвечал: «Нет». Старая пословица «Куда бы ты ни пошел, ты остаешься собой», казалось, хорошо иллюстрировала мою ситуацию. Я был прежним, просто сидел в первом ряду перед сценой мировой истории. Мои родители беспокоились, не травмировало ли меня увиденное, но я совершенно не чувствовал никаких психологических проблем. Напротив, мне нравилось быть военным корреспондентом. Я любил эту работу. Телохранители, бронемашины – меня возили так, словно я был главой государства. Мне также нравилось, что бронежилет придавал моему хлипкому телу внушительности на экране телевизора. В зоне боевых действий социальные правила не действуют. Ты игнорируешь светофоры, ограничения скорости и приличия в обществе. Было в этом всем что-то незаконное, и оно давало жизненную энергию, пьянило. Совсем не так, как «пьянит» нештатная ситуация в большом городе, когда отключают электричество или же разыгрывается сильная метель. В моих поездках, конечно же, была романтика риска. Мы с коллегами постоянно склоняли слова Уинстона Черчилля, изменяя их под ту или иную ситуацию: «Ничто в жизни не вызывает такого восторга, как выйти сухим из воды» ³¹.

Но дело было не только в адреналине. Я также искренне верил в важность нашего дела, которое свидетельствовало о превосходстве американской культуры. Моя цель, которой я неукоснительно следовал, оправдывала риск. Поэтому я начал активно конкурировать с другими корреспондентами ABC за право остаться в игре – к сожалению, наш канал печально известен такими стратегиями выживания. Иной бы подумал, что мы, журналисты, большую часть времени соревнуемся с людьми на других телеканалах. На самом же деле, почти вся наша энергия уходит на конкуренцию с собственными коллегами. Чтобы сохранить место на передовой, мне, например, пришлось соперничать с Дэвидом Райтом³², молодым репортером, который недавно пришел из местных новостей. Он был агрессивным и умным, и из-за этого я немного завидовал ему.

Раньше мне нравилось, что старшие коллеги дерутся за большие истории, но теперь я сам стал ввязываться в эти драки. Эта конкуренция чаще всего проявлялась в открытом лоббировании – телефонные звонки и электронные письма ведущим и руководителям, которые оформляют назначения на съемки. Хотя внутренние разборки были признаком здорового, оживленного соперничества, но они также стали причиной моего стресса. Я начал слишком часто сравнивать себя с коллегами. Например, когда Дэвид работал в Афганистане, а я оставался в Нью-Йорке, мне тяжело было смотреть новости.

Я любил эту работу. Телохранители, бронемашины – меня возили так, словно я был главой государства.

Бороться за эфирное время посреди войны было извращением, но, по моему мнению, такова была суть нашей работы. Великое благословение быть журналистом заключается в том, что ты становишься свидетелем мировых событий – взаимодействуешь с участниками, ощущаешь запахи и вкусы всего этого. Однако великое проклятие заключается в том, что, как показало 11 сентября, ты начинаешь видеть эти события, по крайней мере частично, через призму эгоизма. Смогу ли я поехать? Смогу ли я хорошо себя показать? Об этом не пишут легендарные тележурналисты в своих автобиографиях, и тем не менее реальность такова. У Питера были эпические бои с другими ведущими, такими как Тед Коппел³³. Новостное подразделение было создано и организовано его предшественником, Руном Арледжем³⁴, и напоминало феодальную Европу, где каждый лорд борется с другими за дефицитные ресурсы: уникальные и горячие сюжеты. Когда мы с Райтом стремились первыми попасть в Ирак после падения Багдада, Питер даже позвонил мне и одобрительно пошутил, что я «хорошо работаю локтями», чтобы пробиться вперед.

Хотя внутренние разборки были признаком здорового, оживленного соперничества, но они также стали причиной моего стресса.

В такой нездоровой, негативной рабочей атмосфере, я иногда позволял своему гневу брать над собой верх, что было характерно для меня в мои двадцать лет. Будучи молодым ведущим новостей в Бостоне, я однажды во время рекламной паузы швырнул бумаги в воздух – так я негодовал из-за технического сбоя. Вскоре после этого мой редактор вызвал меня на ковер и предостерег: «Ты не нравишься людям». Эта встреча заставила меня задуматься и подтолкнула меня изменить поведение. Но работа над собой мне предстояла большая: я все еще бывал резковат с коллегами и даже несколько раз вел себя абсолютно глупо в заграничных командировках. Например, однажды, находясь в центре многолюдной, разгневанной демонстрации в Пакистане, я вступил в крайне неразумную перепалку с одним из протестующих. Он утверждал, что за терактом 11 сентября стояли израильтяне. Мою раздражительность не видел только Питер Дженнингс – при боссе я держал ее под замком.

В душный июльский день 2003 года я вышел из такси перед своим домом в Нью-Йорке. Пять месяцев я был в командировке в Ираке. Было странно вернуться из пустыни в мир зеленых деревьев, в место, где мне больше не требовалась свита. Швейцары при входе смотрели на меня с удивлением, и я ощущал, что они изо всех сил стараются вспомнить мое имя – два последних года я здесь почти не появлялся. Когда я отпер мое жилище, то почувствовал, как же жалко оно выглядело. Квартира напоминала общежитие, повсюду высились горы нераспечатанной почты. Я был в отъезде так долго, что не заметил, как мир перешел на DVD – у меня все еще был один из тех больших, громоздких телевизоров с видеомагнитофоном. Мое заграничное задание не было окончено, но мне пришлось вернуться, так как «большие дяди» решили, что сейчас самое время сосредоточиться на внутренних приоритетах, таких как освещение президентской кампании 2004 года. Мне предстояло попрактиковаться на позиции ведущего новостей.

А тем временем моя личная жизнь летела под откос. Пока я мотался по командировкам, мой и без того крошечный круг друзей распался. Мне было около тридцати, и мои друзья уже обзавелись семьями и хорошей работой. Люди моего возраста взрослели, у них появлялись дети. Я же пережил эпичный разрыв после коротких, но бурных отношений с испанской журналисткой, которую встретил в Ираке. Однако я был так сосредоточен на работе, что романтическая стабильность даже не входила в список моих приоритетов.

Вскоре после возвращения домой у меня развилась загадочная болезнь со знакомыми симптомами. Я постоянно чувствовал усталость и ломоту, испытывал вечный холод и с трудом вставал с постели. Я всю жизнь был немного ипохондриком, но сейчас происходило что-то совершенно другое. Состояние апатии длилось месяцами. Мои родители устраивали бесконечные медицинские симпозиумы, когда мы разговаривали по телефону. Я даже сдал анализы на тропические заболевания, болезнь Лайма и ВИЧ. Нередко корень всех бед мы видели в синдроме хронической усталости.

Пока я мотался по командировкам, мой и без того крошечный круг друзей распался.

Когда все результаты анализов оказались отрицательными, я предположил, что в квартире утечка газа и заплатил космическую сумму за тестирование. Пока специалисты исследовали мое жилище, я провел несколько ночей у моей близкой подруги Регины, с которой я дружил с колледжа. Она была выпускницей юридической школы. Я спал на полу, а миниатюрный пинчер Регины всю ночь перетаскивал корм поближе ко мне и жевал его прямо над моим ухом. Утром я просыпался разбитым и шутил с Региной, что, если не найду причину недомогания в ближайшее время, мне, возможно, придется лечь в «дурку». В конечном счете результаты теста показали, что утечки газа нет.

Наконец я сдался и решил обратиться к психиатру. Ему понадобилось всего пять минут, чтобы вынести вердикт: депрессия. Сидя на диване в его уютном кабинете, я настаивал, что вовсе не чувствую себя печальным. Он объяснил, что вполне возможно находиться в депрессии и не осознавать этого. «Когда вы отрезаны от своих эмоций, – сказал психиатр, – они часто проявляются в теле».

Это было унизительно. Я всегда считал, что хорошо осознаю свое душевное состояние. Однако, похоже, мой разум, постоянно занятый планированием и оценкой, упустил что-то существенное. У врача была пара гипотез. Возможно, ужасы, которые я повидал в командировках, были слишком велики для моего сознания. Также возможно, что я подсознательно стал тосковать по адреналину зон боевых действий. А может, это была комбинация обоих факторов. Я спасался постоянной невротической деятельностью и веселыми вечеринками с друзьями. Крутился как белка в колесе и не обращал внимания на тревожные звоночки моего организма.

Наконец я сдался и решил обратиться к психиатру. Ему понадобилось всего пять минут, чтобы вынести вердикт: депрессия.

В какой-то мере я понимал, что рискую своей карьерой. Если бы о моих вечеринках стало известно, меня бы тут же уволили. И все же я продолжал, слепо двигаясь вперед: удовольствие затмевало здравый смысл. Я не бросил даже после того, как мне поставили диагноз депрессия: я просто не хотел видеть правду.

Я всегда был склонен к зависимости. Хорошо, что, когда я впервые попробовал сигареты в возрасте четырнадцати лет, меня сразу стошнило. Иначе я мог бы стать заядлым курильщиком на всю жизнь. Мои желания всегда были сильнее меня. Я помню очень ярко, как однажды, когда был совсем маленьким, играл в мяч с мамой и братом на холме неподалеку от нашего дома. Каждые десять минут я говорил им, что мне нужно в туалет, а сам прокрадывался на кухню и брал кусочки торта из холодильника. На четвертом или пятом заходе, осознав, что почти все съел, я вернулся и со слезами признался. Вскоре после этой истории я узнал, что мои родители спрятали пакетик с леденцами на очень высокую полку на кухне. В течение нескольких дней я раз за разом взбирался туда, пока не съел их все.

Я стал пренебрегать не только профессиональными рисками. У меня появились постоянные боли в груди. Однажды боль стала настолько сильной, что я отправился в больницу на обследование ночью. Молодой врач-ординатор выудил из меня признание о том, что я веду нездоровый образ жизни. Несмотря на его уговоры пройти лечение, я покинул больницу и сделал вид, что этой встречи никогда не было.

Каждый рассказ об избавлении от зависимостей должен иметь свое «дно», на которое главный герой должен опуститься. И на свое дно я впервые опустился теплым июньским утром на съемочной площадке «Доброе утро, Америка», когда я расклеился в прямом эфире. С тех пор как я вернулся из Ирака, я время от времени заменял Робин Робертс на посту ведущего новостей. Это была огромная возможность, которую я весьма ценил, и надеялся, что она перерастет во что-то более серьезное. Все шло как обычно – несколько месяцев я вел эфир, так что у меня не было причин думать, что это утро будет каким-то другим. Именно поэтому я был так шокирован, когда меня захлестнула неистовая волна страха. Ужас, словно змея, стал извиваться в моем мозгу.

Мой разум был в огне. Легкие сжались так, что доктора бы сказали, будто я тону. Я видел слова, прокручивающиеся передо мной на телесуфлере, но не мог заставить себя произнести их. Каждый раз, когда я спотыкался, текст на экране замедлялся. И я представлял женщину, которая управляла суфлером в тесном в уголке студии, и воображал, как она думает: «Что, черт тебя дери, происходит?» В то мгновение, когда мои мысли сносил ураган хаоса, я реально переживал о том, что подумает обо мне та женщина.

Я пытался держать себя в руках, но ничего не получалось. Я был беспомощен. Мое состояние «зависшего компьютера» видели миллионы людей. Поэтому в конце того самого сюжета о препаратах для снижения холестерина и их влиянии на «развитие рака» я решил прибегнуть к одному трюку. Раньше я никогда не использовал его на ТВ. Я обрезал выпуск новостей, закончив его на несколько минут раньше, чем планировалось, сумев выдавить из себя: «Э-м-м, на сегодня это были все новости. Мы возвращаемся к Робин и Чарли». Конечно же, я все перепутал: мне следовало сказать «к Дайан и Чарли».

Каждый рассказ об избавлении от зависимостей должен иметь свое «дно», на которое главный герой должен опуститься.

В голосе Чарли послышалось удивление, когда он принял эту эстафету и начал представлять синоптика Тони Перкинса. Тем временем Дайан выглядела искренне обеспокоенной за меня, бросая в мою сторону ряд быстрых, тревожных взглядов.

Как только начался прогноз погоды, Чарли вскочил со своего места и побежал узнать, все ли у меня в порядке. Продюсеры шептали что-то мне в наушнике. Помощники и операторы камер толпились вокруг. Никто, похоже, не знал, что случилось. Вероятно, они думали, что у меня инсульт или что-то подобное. Я лишь повторял, что не понимаю, что пошло не так. Но, как только паника улеглась, на ее место пришло чувство стыда и позора. Я знал с непоколебимой уверенностью, что последние десять лет жизни развивал свой образ профессионала, а теперь только что упал в грязь лицом перед всеми телезрителями страны.

Мое начальство было сильно потрясено произошедшим инцидентом. Когда они спросили, что произошло, я солгал и сказал, что не знаю – это, должно быть, была случайность. Мне было стыдно и страшно. Я думал, что, если скажу правду, что у меня была паническая атака, все подумают, что я просто мошенник и не могу вести новости. Но по какой-то причине они удовлетворились моим ответом – я до сих пор не знаю почему. Может быть, все произошло слишком быстро, или начальство посчитало, что такой случай был не характерен для меня, или, возможно, потому что следующий выпуск новостей я провел без проблем всего через час после этого случая. В новостном бизнесе память, к счастью, коротка; все перешли к следующему кризису.

Когда я выбрался за кулисы, то сразу позвонил маме. Она смотрела телевизор и отчетливо поняла, что произошло. Обмануть ее было невозможно. Я был в панике, но материнский голос невероятно утешал, а ее четкие вопросы, свидетельствующие о клиническом подходе, успокаивали и дарили надежду. В течение нескольких часов она связала меня с психиатром, коллегой из ее больницы в Бостоне. Это был второй психиатр, к которому я обратился после возвращения из Ирака. Мне даже в голову не пришло упомянуть об алкоголе и разгульном образе жизни, потому что я ничего не употреблял в дни или недели, предшествующие инциденту.

Страх сцены казался достаточно разумным объяснением произошедшего. На самом деле тревога перед выступлениями преследовала меня на протяжении всей жизни, что, конечно, делало мой выбор профессии немного странным. Я даже шутил, что моя карьера до этого момента была триумфом нарциссизма над страхом. У меня были несколько мелких эпизодов паники до этого – в Бангоре в 1993 году я чуть не упал в обморок, когда мой босс объявил, что хочет, чтобы я сделал свой первый прямой эфир ночью – но срыв такого масштаба был беспрецедентным. Психолог мне сразу же назначил терапию, которая, казалось, помогала мне держать ситуацию под контролем. В течение недели, пока я привыкал к таблеткам, они вызывали у меня приятное, вялое состояние. Если бы в тот момент в мою квартиру ворвалась армия обезумевших ниндзя-шимпанзе с нунчаками и сюрикенами, и я бы даже ухом не повел – вот как действовало успокоительное.

Я знал с непоколебимой уверенностью, что последние десять лет жизни развивал свой образ профессионала, а теперь только что упал в грязь лицом перед всеми телезрителями страны.

Тем не менее я продолжил веселиться. И вот чуть больше года спустя снова меня накрыл срыв. Сценарий был тот же: я находился в эфире передачи «Доброе утро, Америка». Ужас пронзил меня даже до того, как я начал читать первую новость. Ведущие передали мне слово. Мое горло сжалось, и вся страна услышала, как из него выходит комариный писк. Мне предстояло прочитать пять новостных сообщений: и ни минуты отдыха, ни спасательного круга. Тем не менее я был полон решимости дойти до конца.

Мне приходилось несколько раз останавливаться, чтобы перевести дух, но каждый раз я с усилием поворачивал голову к камере и произносил текст. Этот журналистский «марш-бросок» продолжался в течение четырех новостных сюжетов, пока я не дошел до «бантика», как у тележурналистов зовется легкий заключительный сюжет. «Бантик» в тот раз был о селекционном растении, цветки которого складывались в слова «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ». Когда я прочитал последние слова с телесуфлера, я почувствовал себя достаточно уверенно и попытался немного поимпровизировать. Но у меня не получилось: «Мы будем следить за новостями – оставайтесь следить за новостями». Нервный смешок и неловкая пауза. «А теперь перейдем к Тони с его прогнозом погоды».

На этот раз вокруг меня не было толпы после завершения моего выпуска. Никто из моих коллег или друзей ничего мне не сказал. Думаю, никто даже не понял, что меня снова накрыла паническая атака.

Возможно, мне и удалось избежать последствий, но сам-то я прекрасно понимал, что со мной произошло. Пришлось перейти в режим «полной боевой готовности». Если я не мог уверенно говорить в эфире, даже принимая противотревожные препараты, будущее моей карьеры было под угрозой. С профессиональной точки зрения это был экзистенциальный вопрос.

Мои родители нашли мне нового психиатра – третий врач, которого я видел с момента возвращения из Ирака. Они утверждали, что это был «лучший специалист» по паническим расстройствам в Нью-Йорке. Доктор Эндрю Бротман оказался высоким, крепким мужчиной средних лет. У него были веселый взгляд и ироничная улыбка в седеющей бородке. На нашей первой встрече он задал мне ряд вопросов, пытаясь выяснить источник проблемы. Он установил, что в горячих точках я настолько полюбил адреналин, что теперь, в мирной жизни, пытаюсь заменить чувство опасности вечеринками. А следствием становятся панические атаки. То, что я испытал в эфире, было ответом на древний инстинкт самосохранения, который возникал у первобытного человека перед саблезубым тигром. Только в этом случае я был одновременно и тигром, и тигриным обедом.

Доктор недвусмысленно заявил, что мне нужно немедленно заняться своим здоровьем. Учитывая потенциальную угрозу моей карьере, это было довольно очевидное решение. Я согласился. Он не считал, что мне требуется лечение в реабилитационном центре. Однако Бротман сказал, что мне нужно лучше заботиться о себе, придерживаясь регулярного режима упражнений, сна, здорового питания и умеренности. Он сравнил план моей будущей жизни с тем, как тренеры заботятся о скаковых лошадях. Доктор также предложил мне приходить к нему два раза в неделю.

Сидя в кабинете доктора Бротмана, я начал осознавать всю масштабность своей бездумности – от маниакального стремления к эфирному времени до легкомысленного посещения зон боевых действий. Казалось, я все это время находился в состоянии полусна, проходя через калейдоскоп глупых поступков.

Теперь мне стало совершенно ясно, что мне нужно полностью поменять свою жизнь. Психотерапия казалась разумным путем. Так поступают многие люди, когда дела идут плохо, верно? Я имею в виду, что даже у Тони Сопрано³⁵ был терапевт. Я согласился: я буду ходить дважды в неделю.

Встречи проходили в кабинете Бротмана на первом этаже в огромной больнице, расположенной в крайне неудобной части Манхэттена. Изначально основной темой наших двухнедельных бесед, конечно, был адреналин. Я так сильно скучал по чувству опасности, что просыпался с этой мыслью утром и фантазировал об опасных моментах перед сном. Я пережил некоторые из самых счастливых моментов своей жизни в горячих точках, а мирная жизнь была мучительной. Я беспокоился, что больше никогда не буду счастлив, потому что спалил свои «мозговые микросхемы» центра удовольствий. Разумеется, пришлось отказаться от спиртного и пожертвовать некоторыми приятельскими отношениями, потому что находиться рядом с пьющими людьми было чревато новым инцидентом.

Теперь мне стало совершенно ясно, что мне нужно полностью поменять свою жизнь.

Я прошел через все степени принятия горя: отрицание, гнев, отчаянье и торг, когда умолял доктора позволить мне хотя бы раз в месяц устраивать большую вечеринку. Слова вроде этих неизменно заставляли Бротмана откидываться в кресле и смотреть на меня с недоверием, как бы говоря: «Ты дурак?»

Я нашел определенное утешение в том, что мой случай не был аномалией. Я узнал о солдатах, возвращающихся домой и пытающихся снова почувствовать прилив адреналина от боевых действий, разгоняясь на автомобилях до предела. И хотя психологические последствия для ветеранов боевых действий были хорошо задокументированы, для военных корреспондентов последствия ПТСР – посттравматического стрессового расстройства, – затяжной депрессии и злоупотребления алкоголем не были достаточно освещены. Психиатр, проводивший исследование, отметил, что, несмотря на риски, многие журналисты настаивали на том, чтобы снова и снова возвращаться в зоны боевых действий. Как сказал один ветеран-репортер: «Однажды попав на войну, человек больше не может жить без накала страстей».

Несмотря на определенные успехи в лечении, я все еще не мог смириться с тем, что позволил пустить свою жизнь под откос, что рискнул всем, над чем так усердно работал. Я чувствовал разочарование – даже собственную ущербность. Я хотел, чтобы Бротман произвел какое-то блестящее психологическое открытие. Надеялся, что смогу предоставить ему какую-то магическую совокупность данных из своего прошлого, которая приведет его к озарению, объясняющему не только мое бездумное поведение, но и мою склонность к беспокойству. И заодно ответит на вопрос, почему мне уже тридцать три и до сих пор нет романтических отношений. Примерно миллион раз Бротман, у которого была аллергия на драматичное поведение пациентов, пытался мне объяснить, что не верит в такие «научные откровения» и не может внезапно создать какую-то «объединяющую научную теорию». Я не соглашался с ним. Но я нашел в лице моего психотерапевта умного собеседника, и от наших встреч крепла уверенность, что я не вернусь к зависимостям. Однако кое-что еще также сыграло важную роль в том, чтобы я стал искать противоядие от моей беспечности. Этим переломным моментом стало давнишнее и давно забытое задание от Питера Дженнингса.

Глава 2
Невоцерковленный

…Ни с того ни с сего женщина, стоящая рядом со мной, разразилась громким потоком диких слов.

«Мо-та-ре-хи-ко-ма-ма-ма-ха-си-та!»

«Ко-шо-тох-тох-ла-ла-ла-хи-тох-джи!»

Я чуть не обделался от испуга. Я вытаращился на нее, но она этого не заметила, потому что ее глаза были закрыты, а голова и руки запрокинуты к небу. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что женщина говорит на каком-то древнем языке³⁶.

Я оглядел переполненный евангелистский собор, который вмещал 7500 человек, и понял, что так себя ведут многие прихожане. Одни говорили что-то непонятное, другие подпевали удивительно хорошей музыкальной группе, которая играла христианский рок на сцене.

Сквозь толпу пробирался сорокалетний парень с кудрями песочного цвета. Он мельком заприметил меня и направился в мою сторону. А когда подошел, протянул руку и сказал: «Привет, я пастор Тед». Я увидел его широкую улыбку, юношеское лицо и выглаженный костюм и сразу же решил, что понял об этом человеке все. Мои суждения, конечно же, рассыпятся самым скандальным образом. Но прежде чем закончить эту историю, вернемся во времени назад.

После выборов 2004 года религиозная тема больше не казалась тупиковой. Евангелисты только что продемонстрировали впечатляющую электоральную мощь, позволив Джорджу Бушу остаться в Белом доме. Вопросы веры, казалось, были в центре всего – от культурных войн в стране до реальных войн, которые я освещал за границей.

Хоть я и видел новые перспективы в задании, которое Питер дал мне несколько лет назад, это не изменило моего личного отношения к вере: я балансировал на грани безразличия и презрения. Технически я не был атеистом, как сказал Питеру, когда он впервые попросил меня заменить Пегги Ваймейер. Много лет назад я решил – вероятно, во время унылых студенческих дискуссий, – что агностицизм является единственной разумной позицией, и с тех пор не задумывался об этом. Мое суровое мнение основывалось на смеси апатии и невежества. Я считал организованную религию чепухой и думал, что все верующие – будь то увлеченные Иисусом или джихадом – в какой-то степени умственно неполноценны.

Я вырос в одном из самых светских окружений, которые можно себе представить: в штате Массачусетс. Мои родители познакомились в медицинской школе, за вскрытием тела в анатомическом театре. Это случилось в районе Сан-Франциско в конце 1960-х. Затем они переехали на восток и воспитали меня и моего брата в атмосфере идеологии хиппи и леворадикальной политики. В нашем детстве были пластинки Beatles, одежда ручной работы и трогательные обсуждения наших чувств, но ноль веры. Когда мне было, может быть, лет девять, моя мама с серьезным лицом сказала мне, что не только Санта-Клауса не существует, но и Бога тоже.

В седьмом классе мне удалось убедить родителей позволить мне ходить в еврейскую школу и провести бар-мицву, но это не имело ничего общего с религией: я хотел, чтобы наш сильно еврейский город принял меня в социальном плане. Я также хотел, чтобы в моей жизни было больше праздников с подарками³⁷. Поскольку моя семья была смешанной, мы нашли реформаторский храм, который не требовал, чтобы моя мама обращалась в иудаизм. В Храме Шалом я изучил основы иврита, узнал несколько еврейских народных песен и начал неуклюже флиртовать с девочками на ежегодной вечеринке Пурима³⁸. Я не помню, чтобы при этом было много разговоров о Боге. Никто из тех, кого я знал, кроме, может быть, раввина, на самом деле не придерживался метафизики, и с тех пор я не вел значительных бесед с верующим человеком, пока Питер не всучил мне это задание.

После трехлетнего перерыва, в течение которого я освещал глобальное потрясения после событий 11 сентября и неудачную президентскую кампанию Джона Керри, я решил, что настало время углубиться в тему религии. Через несколько недель после переизбрания Буша я отправился в крайне правую церковь во Флориде, где беседовал с прихожанами – они явно чувствовали себя воодушевленными и полными сил. Один из них сказал мне: «Я верю, что наш Господь выбрал нашего президента».

Я взял интервью у пастора и телеевангелиста по имени Деннис Джеймс Кеннеди, который выглядел так, будто прошел кастинг в голливудский фильм: высокий, внушительный человек в рясах и с громким голосом. Я спросил: «Что бы вы сказали людям в тех штатах, которые действительно беспокоятся о влиянии христианских консерваторов на наше правительство?» Я ожидал, что он ответит – хотя бы отчасти – в духе всепрощения. Вместо этого пастор издал безрадостный смешок и гаркнул: «Покайтесь!»

В тот момент я радостно переметнулся от репортажей о войне реальной к репортажам о войне культурной. Когда история вышла в эфир, Питер и остальные мои начальники были в восторге. Оказалось, что тема, которую я совсем не хотел освещать, дала мне зеленый свет на нашем телеканале – она позволила мне часто появляться в эфире, что, конечно, было важным для карьеры.

В течение нескольких лет я освещал каждое движение, каждый спазм – или, как сказал Иисус в Нагорной проповеди, каждую «иоту или черточку». Это были дебаты по поводу абортов, современных взаимоотношениях и роли веры в общественной жизни. Каждый день возникали новые бурные события, от бойкота христианами компании Procter & Gamble за спонсирование шоу о сексе до скандала, вызванного девяностокилограммовой двухметровой шоколадной скульптурой Иисуса. У сладкого монумента присутствовали все анатомические подробности и он носил название «Мой милый Господь»³⁹.

Оказалось, что тема, которую я совсем не хотел освещать, дала мне зеленый свет на нашем телеканале – она позволила мне часто появляться в эфире, что, конечно, было важным для карьеры.

Когда я не погружался в культурные войны, я занимался созданием более легких сюжетов о евангелистах, чувствуя себя туристом в открытом зоопарке. Я готовил репортажи о христианских реалити-шоу, христианских рок-фестивалях, христианских финансовых консультантах, христианских сантехниках, христианских чирлидершах, христианском медицинском страховании – что угодно. Во время репортажа о христианском фитнес-клубе в Калифорнии я сказал: «Вы можете тренировать бедра, пока молитесь». Это была не самая удачная шутка.

Долгое время все шло хорошо, но постепенно мой продюсер, который работал со мной, начал уставать от моего подхода. Это был молодой человек со звучным именем Вонбо Ву. Он был светским человеком из второго поколения бостонских корейцев и, как и я, не особо подходил для освещения темы религии. Во время долгих поездок на машине по Библейскому поясу мы устраивали довольно эпичные дебаты. Вонбо беспокоило, что я склонен снимать материалы, связанные с конфликтами и предрассудками. Он хотел, чтобы я перестал вести себя как Энтони Бурден⁴⁰ в мире духовности, освещая только самое странное и нелепое. Мой продюсер устал от культурных войн – хотел сосредоточиться не только на людях, кричащих о своей вере, но и на том, как их вера влияет на их повседневную жизнь. В общем, Вонбо хотел углубиться. Я сказал ему, что ему стоит пойти работать на NPR⁴¹.

В тот раз наша съемочная группа отправилась в церковь «Новая Жизнь» в Колорадо-Спрингс. Это был комплекс построек, расположенный на холме с потрясающим видом на горы. Мы прибыли туда, чтобы увидеть «главный штаб молитвы». Я искал очередную историю о том, как «смешные евангелисты» делают что-то глупое, когда оказался в том самом соборе, где люди, запрокинув головы, говорили на древних языках. Нашим гидом стал очень внимательный человек Божий по имени пастор Тед Хаггард.

Вскоре после того как меня напугала его громкая набожная прихожанка, пастор вывел нашу съемочную группу из главного святилища, на свежий колорадский воздух. Затем мы вошли в соседний дом – сверкающее новое здание стоимостью 5,5 миллиона долларов и площадью пятьдесят пять тысяч квадратных футов. Мы прошли через стеклянные двери и отправились по длинному коридору, украшенному религиозными орнаментами. Тем временем оператор и звуковик пятились передо мной и Тедом, снимая наше интервью. Наш проводник привел нас в главный зал. Помещение было удивительным: пространство с огромными стеклянными окнами, в центре которого находился массивный вращающийся глобус. Это был своего рода командный центр для общения человека с Богом. Зал был даже оснащен компьютерами, которые отслеживали новостные ленты со всего мира. «Мы постоянно наблюдаем за всем миром, чтобы вовремя выявить события, за которые нужно молиться», – сказал мне Тед с искренним восторгом. Он был настоящим «воином веры» – человеком, который не сомневается в силе целенаправленной, «заступнической» молитвы, способной изменить реальный мир. «Если есть какие-либо тревожные сигналы, мы немедленно сообщаем сотне тысяч заступников, чтобы они начинали молиться», – признался Хаггард.

Мы прибыли туда, чтобы увидеть «главный штаб молитвы».

Тед действительно был в восторге от своей работы. Но у меня сложилось впечатление, что он мог бы с таким же энтузиазмом рассуждать о пользе корня пастернака или аннуитетных платежах. У него будто была аура успешного страхового агента. Тед носил короткие, зачесанные волосы, его глаза сверкали. Ко всему прочему, он обладал клинтоновским умением сосредоточиться на собеседнике и заставить его почувствовать, что, по крайней мере в этот момент, тот – самый важный человек на свете.

Он вместе с женой Гейл основал церковь «Новая Жизнь» в подвале своего дома несколько десятилетий назад. Тогда у них было всего двадцать два человека прихожан. Тед вел последователей на своего рода штурм города, молясь у административных зданий, баров и домов, хозяев которых подозревали в чернокнижии, и его церковь росла с неистовой скоростью. Вместе со своими сторонниками он «молился за улицы» почти каждого района города. Более того, они даже молились за случайные имена из телефонной книги, и все это ради изгнания Дьявола из города. Несомненно, харизматичность Теда отчасти заключалась в том, что он умел упоминать Сатану, оставаясь при этом безмятежно жизнерадостным.

К моменту нашего визита в церкви было четырнадцать тысяч прихожан, и Тед превратился в одну из влиятельнейших личностей в Колорадо-Спрингс. Это было важно, потому что здесь находились такие крупные религиозные организации, как «Воинство Христово» и «Все ради Семьи». Именно поэтому Колорадо-Спрингс прозвали «евангелистским Ватиканом». Несмотря на свою популярность, Тед все же просил обращаться к нему просто – пастор Тед.

Официальное интервью Тед Хаггард дал в церкви – к тому времени прихожане покинули святилище. Во время разговора стало ясно, что Тед сильно отличается от ультраправых верующих, таких как Джерри Фолвелл⁴², Пэт Робертсон⁴³ и Д. Джеймс Кеннеди. Тед относился к новому поколению пасторов, которое пыталось расширить евангельскую повестку за пределы вопросов отношений полов и абортов. В некотором смысле он больше походил на гуру саморазвития. Хаггард написал серию книг на такие темы, как сохранение брака и спасение соседей от ада. Он даже опубликовал руководство по снижению веса под названием «Иерусалимская диета». Безусловно, он был против абортов, но не стремился спекулировать на этой теме.

Вместе со своими сторонниками он «молился за улицы» почти каждого района города.

После интервью, пока съемочная группа разбирала световые приборы и упаковывала оборудование, Тед сел на ступеньку и похлопал по соседней, приглашая меня присесть рядом. Мне тут же захотелось как-нибудь отмазаться от очередной проповеди. Но отказываться было бы грубо, и я неохотно приземлился рядом. И был приятно поражен разговором, который у нас вышел. Когда камеры были выключены, Тед немного умерил энтузиазм и начал откровенно рассказывать о положении дел евангелистов в Америке.

– Мы можем поговорить неофициально? – спросил он.

– Абсолютно, – ответил я, думая: «Это может быть интересно».

– Существует огромная разница между тем, что я делаю как пастор, и тем, что делают такие люди, как Джим Добсон.

Добсон возглавлял религиозную организацию «Все ради Семьи», главный офис которой находился по соседству и был настолько гигантским, что у него был собственный почтовый индекс. Добсон был столпом ортодоксальной веры, проповедником с пылающим мечом и ярым противником «абортников».

– У меня есть настоящая паства, которая приходит ко мне каждую неделю, – добавил Тед. – Поэтому я вижу, с какими реальными проблемами они сталкиваются: проблемы в браке, с детьми, с финансами. Если я буду постоянно говорить о негативе, это не поможет им. Добсон же управляет так называемым парацерковным служением⁴⁴. Его паства растет благодаря постоянным конфликтам и противостояниям, потому что это пробуждает интерес и привлекает средства.

Я был немного удивлен, услышав, как крупный пастор критикует другую важную фигуру в евангелизме. Это казалось немного… не по-христиански. Но определенно интриговало, и этот парень мне начал нравиться. Он был немного парадоксален: чрезмерно дружелюбный, весь такой располагающий, приторно-положительный весь из себя, но при этом способный понимать иронию. Я сидел на ступеньках рядом с ним гораздо дольше, чем требовала вежливость. Тед терпеливо отвечал на все вопросы о евангелизме, которые я бы никогда не задал, будь на его месте кто-то другой. Он не заставлял чувствовать себя неполноценным из-за того, что я, как священники называли это на религиозном жаргоне, невоцерквленный, и не пытался меня обратить. Он даже спокойно отреагировал, когда я поинтересовался, как богословы принимают тот факт, что разные версии Библии говорят разные вещи о ключевых деталях биографии Иисуса. Он озорно улыбнулся и сказал: «У нас есть свои способы».

Сидя там, рядом с пастором Тедом, я искренне пожалел, что обычно я бездумно осуждал всех и клеил ярлыки. Я проделывал такое не только по отношению к Теду, но и к религиозным людям в целом. Мне стало ясно, что я слепо верил предрассудкам и стереотипам. Washington Post когда-то назвала подобных церковных людей нищими, необразованными и ведомыми. История пастора Теда о внутренних конфликтах движения развеяла представление о том, что ими легко управлять. И Тед явно опровергал мое предположение о том, что все религиозные люди глупые. Впрочем, нельзя назвать недалекими и таких верующих людей, как Толстой, Линкольн и Микеланджело. Да и среди верующих современников есть даже научные светила, например Фрэнсис Коллинз, евангелист и ученый, который возглавил проект по топографированию человеческого генома.

Если я буду постоянно говорить о негативе, это не поможет им.

Я не только был несправедлив к верующим, делая поспешные необоснованные выводы, но и тем самым вредил себе. Эта тема могла стать не просто возможностью получить больше эфирного времени. Я осознал, что критическое количество людей в Америке – да и на планете в целом – видели свою жизнь через призму веры. Я мог с этим не соглашаться, но мне представилась возможность «заглянуть под капот» и понять, что происходит. Более того, я мог подойти к освещению вопросов веры как к способу пролить свет, а не разжигать ссоры. В то время, когда религия стала токсично вносить разлад в общество, разумный подход журналистики мог открыть для зрителей новую точку зрения. Миры, на которые бы они никогда не взглянули без моих репортажей. И при этом надо было демистифицировать, гуманизировать и прояснить религиозную жизнь. Я же пришел в эту профессию именно с такой целью – делать значимую для общества работу.

После интервью с Тедом Хаггардом я признался Вонбо, что он был прав: мы могли бы начать освещать тему религии намного глубже, не скатываясь в желтую прессу. Я так увлекся погружением в вопросы веры, что весной 2005 года, отправляясь в командировку в Израиль, Египет и Ирак, я упаковал в свой багаж Библию. Я решил, что если собираюсь быть настоящим религиозным репортером, то должен хотя бы разбираться в основных вопросах.

Прямо перед отъездом на Ближний Восток я встретился с Питером Дженнингсом – как выяснилось потом, это была последняя в жизни аудиенция. Он принял меня в кабинете якобы для того, чтобы напомнить о приоритетах в моих репортажах. Босс начал, как всегда, с оскорбления. «Есть мнение, – сказал он, – что ты не очень-то подходишь для такой работы». Я был вполне уверен, что это неправда и вообще часть бесконечных психологических экспериментов Питера. Но все же начал оправдываться, запинаясь и возражая. Питер прервал меня перечислением сюжетов, которые мне надо было подготовить для его эфира, пока я буду за границей. Затем запищал мобильник Питера – звонила его жена Кейси. Дженнингс резко ответил на звонок, однако несколько минут беседы с ней смягчили босса. Он положил трубку, посмотрел на меня и сказал: «Вот тебе мой совет, Харрис: женись удачно – хотя бы раз».

Несколько недель спустя я сидел на веранде нашего бюро в Багдаде с Библией в руках и пытался осилить книгу Левит⁴⁵. Продирался сквозь бесконечные рассуждения о том, как правильно резать козла. Разочарованный тем, что не могу этого понять, я решил вернуться в офис и проверить почту. Вот тогда-то я и заметил сообщение от Питера. Это была групповая редакционная рассылка, в которой босс сообщал, что у него рак легких.

Я решил, что если собираюсь быть настоящим религиозным репортером, то должен хотя бы разбираться в основных вопросах.

Я больше никогда не видел Дженнингса. К тому времени, как я вернулся домой, он уже был в больнице. Всего через несколько месяцев его не стало. Несмотря на страх и обиды, которые он вызывал во мне предыдущие пять лет, я был к нему сильно привязан. Ночь, когда Питера не стало, стала одним из редких эпизодов моей жизни, когда я плакал во взрослом возрасте.

Возможно, Дженнингс изменил мою жизнь больше, чем любой другой человек, не считая членов семьи. Он сделал из меня отличного журналиста – я и не мечтал, что достигну таких профессиональных высот. Отправляя меня по всему миру, Питер дал мне возможность получить тот же самый суровый опыт, который он, бросивший школу, приобрел за годы работы иностранным корреспондентом. Мой босс мог быть настоящей сволочью, но в то же время он иногда проявлял своего рода щедрость. Дженнингс был беспокойной душой, идеалистом и перфекционистом – человеком, который определенно следовал той же максиме о «цене безопасности», что и мой отец. Как бы строго он ни обращался со мной, я всегда знал, что к себе он относился еще строже.

Интересно, что за все время, пока я знал Питера, разговоры о его личных религиозных убеждениях никогда не поднимались. Лишь спустя годы после его смерти я узнал, что сам Дженнингс не был особенно религиозным человеком. Ему не нужна была вера, чтобы понять, что религия – это важная тема для журналистики; он был просто ненасытно любопытным репортером с безупречным чутьем на то, что действительно может заинтересовать аудиторию.

Смерть Питера вызвала цепную реакцию перестановок между сотрудниками новостной службы. Первым выбором компании на замену Дженнингса стала пара ведущих Элизабет Варгас и Боб Вудрафф, корреспондент, с которым я встретился в президентском люксе отеля «Марриот» в Исламабаде. Однако всего через несколько недель после его назначения в кресло начальника Боб едва не погиб во время взрыва бомбы в Ираке, что потрясло новостное подразделение. Чарли Гибсон из утреннего шоу был назначен вести вечерние новости, в то время как Робин Робертс была повышена до соведущей Дайан Сойер.

Тем временем Тед Коппел ушел с «Ночной линии», и его заменила тройка: Синтия Маффаден, Мартин Башир и Терри Моран. Затем меня назначили заменить Терри в воскресном выпуске «Мировых новостей» – повышение, которое я считал невероятно крутым.

Однако этот подъем по карьерной лестнице никак не сократил мои неврозы. Напротив, это только усугубило положение дел. Да, было безумно здорово получить возможность управлять новостным подразделением каждое воскресенье вечером – выбирать сюжеты, которые мы будем освещать, формировать, как они будут представлены, и затем зачитывать текст подводки прямо из кресла, которое когда-то занимал Питер Дженнингс. Каждый раз я говорил всем вокруг, что у меня лучшая работа на планете. Но моя удача означала, что теперь у меня было гораздо больше чего терять и, следовательно, гораздо больше чего защищать.

Ему не нужна была вера, чтобы понять, что религия – это важная тема для журналистики; он был просто ненасытно любопытным репортером с безупречным чутьем на то, что действительно может заинтересовать аудиторию.

Конкуренция усилилась. Я проработал в холдинге пять лет, и ряды молодых сотрудников значительно пополнились. Мне нужно было следить не только за Дэвидом Райтом. Появились Крис Куомо, харизматичный сын знаменитого бывшего губернатора Нью-Йорка, который заменил Робин Робертс на передаче «Доброе утро, Америка»; Билл Уир, невероятно смешной и креативный, бывший спортивный ведущий, который был назначен соведущим новостей воскресного выпуска утреннего шоу; и Дэвид Мюр, чрезвычайно симпатичный и неутомимо трудолюбивый ведущий, который попал на страницы журнала Men’s Vogue и теперь вел субботний выпуск «Мировых новостей».

Мои отношения с новыми коллегами были отличными – они были друзьями, – и все же мы по-прежнему боролись за дефицитный ресурс: эфирное время. В частности, за возможность освещать крупные события; а также сражались за замены, когда топовые ведущие по каким-то причинам отсутствовали.

Замкнутый круг тревог «Сколько сюжетов у меня было на этой неделе?», в который я попал, когда только перешел из региональных новостей, теперь трансформировался в гипердрайв. Только сейчас эта гонка имела привкус личных амбиций. Раньше, когда меня «перекрывал» опытный корреспондент, было пустяком. Но теперь, если меня обходил кто-то моего возраста – было уже обидно. Как и почти все корреспонденты, каждый день я проверял «расписание» для различных программ – компьютеризированные списки сюжетов, которые будут освещаться в выпусках, – чтобы увидеть, кто что делает. Если кто-то получал задание, которое я хотел, на мгновение мне становилось очень досадно.

Мои отношения с новыми коллегами были отличными – они были друзьями, – и все же мы по-прежнему боролись за дефицитный ресурс: эфирное время.

Я собирал любую информацию: Уир освещает выбор нового Папы? Мюр заменяет Куомо? И сразу же строил соответствующие выводы: «Ага, это значит, что такой-то или такой-то руководитель или ведущий не любит меня = Моя карьера обречена = Я окажусь в захудалом отеле в Дулуте». Иногда, даже не обдумав как следует информацию, я уже ругался по телефону с исполнительным продюсером одной из наших программ. Корректен я не был.

Иногда я жаловался на это все доктору Бротману, который лечил меня идеальной микстурой из сочувствия и скептицизма. У него тоже была конкурентная работа, он вел переговоры на руководящих позициях в своей больнице, но при этом считал, что я чересчур реагирую на внутренние события в ABC. Теория доктора Бротмана заключалась в том, что теперь я заменил удовольствие от адреналина горячих точек на офисные войны.

Возможно. Я не мог без конфликтов. Я прекрасно понимал, что тревога может быть контрпродуктивной. Более того, мне не нравилось соперничать с людьми, которых я любил и уважал. Но я все равно твердо верил, что определенная доля волнений неизбежна, особенно в этом бизнесе, и я не собирался отказываться от всей этой идеи о «цене безопасности».

В то время я продолжал бороться с последствиями панических атак, остаточной зависимостью от адреналина и усиливающимся давлением конкуренции на работе. Мне ни разу не пришло в голову, что что-то из религиозных традиций, о которых я сообщал зрителям, могло быть актуальным или полезным для меня лично. Вера становилась все более интересной темой для освещения с журналистской точки зрения, но она не выполняла для меня ту же функцию, что и для всех верующих, которых я встречал: не отвечала на мои самые сокровенные вопросы и не удовлетворяла мои самые глубокие потребности.

Тем не менее я продолжал осуществлять свой план и освещал намного более глубокие темы, чем просто острые стычки разных культур.

Я поехал в Солт-Лейк-Сити, чтобы узнать все об Апостолах Мормонской церкви; я взял интервью у главы ковена ведьм в Массачусетсе; я даже освещал ежегодную конференцию Американских атеистов. По настойчивой просьбе Вонбо мы запустили серию передач под названием «Испытания веры», куда вошли сюжеты об унитарной общине⁴⁶ в Калифорнии. В одной серии община сомневалась, принимать ли в свои ряды бывшего осужденного насильника, в другой – епископальный священник после глубокого опыта обращения стал одновременно исповедовать как христианство, так и ислам.

Конечно, я продолжил освещать религиозную сферу. Тема была свежей и горячей. Тед Хаггард был для меня отличным инсайдером, который помогал мне делать материалы более точными и многогранными. К нему я обращался в первую очередь, когда мне нужны были детальные ответы о деятельности евангелистов. Тед всегда был готов разъяснить любые вопросы при выключенном микрофоне, мгновенно отвечал на электронные письма с рабочего аккаунта.

Когда Пэт Робертсон публично предложил Соединенным Штатам отправить «секретных агентов» для убийства венесуэльского диктатора Уго Чавеса, Хаггард был единственным крупным евангелистом, который высказался по этому поводу: «Пэт не может говорить от имени всего христианства». Я проводил интервью в монтажной комнате в нашем офисе в Нью-Йорке, где мог видеть Теда на экране компьютера при помощи спутниковой связи из Колорадо. Когда все закончилось, мы обменялись несколькими любезностями, и он добродушно пошутил по поводу моего уродливого зеленого галстука.

Вскоре после этого Тед Хаггард вместе со своим главным помощником, молодым парнем по имени Роб, приехал в Нью-Йорк. Я пригласил их на обед в шикарный ресторан. Тед, казалось, был впечатлен всей атмосферой Манхэттена. Мы сидели у окна с видом на Центральный парк, столовые приборы звенели о тарелки, а Хаггард приоткрывал для меня завесу над внутренней работой американского евангелизма. Он рассказал, как схлестнулся с Джимом Добсоном по вопросу, стоит ли сосредоточить внимание евангелистов на глобальном потеплении. По словам Теда, подобные подковерные игры были безжалостны.

С Хаггардом было интересно разговаривать. Можно было бы подумать, что огромные культурные и философские разногласия могли бы помешать нашей дружбе. Все-таки Тед был человеком, который верил, что он находится в постоянном диалоге с Иисусом.

Тед всегда был готов разъяснить любые вопросы при выключенном микрофоне, мгновенно отвечал на электронные письма с рабочего аккаунта.

Хоть мне и нравился Тед, было довольно очевидно, что и для него наше общение небескорыстно. Хаггард благодаря моим репортажам продвигал свою веру и продвигал себя. И я был далеко не единственным репортером, с которым работал Тед. На самом деле, он управлял СМИ, будто дирижер оркестром: то давал интервью Тому Брокау⁴⁷ и Барбаре Уолтерс, то мне – и добивался своего. С тех пор как мы встретились, Тед был избран главой Национальной ассоциации евангелистов, в которой насчитывалось двадцать семь миллионов человек из сорока трех тысяч церквей. Каждый понедельник он участвовал в онлайн-конференции с Белым домом и другими высокопоставленными христианами. Журнал Time включил его в свой список 25 самых влиятельных проповедников.

Иногда Хаггарда сильно заносило на поворотах. У него получилось запоминающееся камео в документальном фильме HBO про американскую церковь, во время которого как будто невзначай Тед сказал: «Знаете, все опросы показывают, что у верующих христиан самая лучшая половая жизнь среди всех остальных». В одном из моих интервью, после того как я задал ему серию вопросов об острых социальных конфликтах, он вдруг остановился в середине ответа. Затем, пока камеры снимали, он сказал: «Надеюсь, я не выгляжу слишком жестко. Я выгляжу слишком жестко? Я просто сосредоточусь на том, какой милый Дэн, и тогда я не буду казаться таким жестким». Я не знал, как реагировать на этот комментарий и только улыбнулся и сменил позу в кресле.

Несмотря на некоторые странности характера, Тед помог мне чувствовать себя совершенно комфортно рядом с людьми, которые говорили «Храни тебя Господь» после того, как я чихну. Все чаще я оказывался в ситуации, когда защищал верующих перед своими друзьями и семьей.

Однажды, когда я вскользь упомянул евангельскую интеллигенцию, один из родственников пошутил: «Разве это не оксюморон?» Еще один стереотип, с которым я долгое время боролся: христиане – брызжущие ядом противники всех безбожников. Конечно, во время моих рабочих поездок мне попадались такие люди, но их было немного. К нам с Вонбо – двум нерелигиозным жителям Нью-Йорка – неизменно относились с уважением. Чаще всего мы видели только доброту, гостеприимство и любопытство. Да, люди всегда спрашивали, верим ли мы, но, когда мы отвечали «нет», не было ни вздохов, ни недовольных взглядов. Возможно, они думали, что мы попадем в ад, но относились к этому совершенно спокойно.

А затем ранним ноябрьским утром 2006 года я, сонно серфящий в интернете в поисках новостных поводов, наткнулся на статью, в которой девушка по фамилии Джонс обвиняла Теда Хаггарда в том, что пастор вступил с ней в отношения и изменял своей жене. Я сразу же решил, что это все ошибка и клевета. Я был так уверен в лживости этих фактов, что даже не стал предлагать делать из них сюжет. Вскоре после этого одна из старших продюсеров «Доброе утро, Америка» позвонила мне, чтобы разузнать подробнее об этом скандале, я уверенно заверил ее, что все это было ложью.

Да, люди всегда спрашивали, верим ли мы, но, когда мы отвечали «нет», не было ни вздохов, ни недовольных взглядов.

Но затем история с Тедом резко набрала обороты. Та девушка оказалась довольно убедительной. Она заявила, что встречалась с пастором в течение нескольких лет и не знала, что он проповедник. Он даже представился ей другим именем – для той девушки Тед был Артом. Но потом Джонс увидела Теда-Арта по телевизору: проповедник разглагольствовал о важности верности в браках. Девушка решила, что должна выступить перед публикой. «Хаггард влияет на умы миллионов людей и проповедует быть верным супругом, – сказала она. – Но сам, пока его никто не видит, занимается тем, против чего сам выступает!»

Усугубляло положение Теда то, что Джонс имела доказательства – голосовые сообщения, в которых Тед договаривался о свиданиях. На одной записи, которую я слушал, мужской голос говорил: «Привет, это Арт. Просто звоню, чтобы узнать, когда увидимся». Без всяких сомнений голос принадлежал Теду.

Меня словно поразило молнией. Никто из тех, кого я знал, никогда не удивлял меня так, как Тед. Чистоплотный, воспитанный в Индиане, богобоязненный Тед Хаггард – отец пятерых детей и духовный пастырь тысяч – вел двойную жизнь. Я общался с этим человеком в течение нескольких лет и никогда не имел даже малейшего подозрения.

Разоблачение Теда Хаггарда стало громким событием масштаба всей страны. Мало что так привлекает внимание СМИ, как падение самопровозглашенной иконы добродетели. Местные репортеры запечатлели, как Хаггард покидает свой дом на внедорожнике, рядом с ним его жена и несколько детей в машине. Мне показалось, он выглядел как ребенок, который был пойман с поличным, но все еще надеялся, что сможет выкрутиться. Он наклонился к рулю и сказал собравшимся репортерам: «Я верен своей жене».

«Так вы не знаете Джонс?» – спросил один из журналистов.

«Нет, не знаю, – ответил Тед и тут же спросил. – Как, говорите, ее зовут?»

Это была крайне неудачная актерская игра на камеру.

Спустя несколько дней эта комедия закончилась. Тед ушел с поста главы Национальной ассоциации евангелистов и покинул церковь «Новая Жизнь». В заявлении, прочитанном вслух его последователям, он сказал: «Есть часть моей жизни, которая настолько отвратительна и темна, что я боролся с ней на протяжении всей своей взрослой жизни».

Этот скандал породил тысячу язвительных постов в интернете и подтвердил самые низкие мнения американцев о верующих. В конце концов, это же был человек, который описывал измену как грех. Вонбо, как и я, был удивлен и немного опечален этой историей. Мы оба согласились в том, что хотя Тед явно был виновен в колоссальном лицемерии, но его можно было пожалеть хотя бы за то, что его религиозное убеждение подавляло и терзало его душу.

На протяжении всего этого скандала я неоднократно звонил и писал Теду. Никакого ответа. Человек, который раньше отвечал мне в течение секунд, полностью исчез.

Спустя несколько дней, как это всегда бывает, история утихла. Америка, как заметил тогдашний сенатор Барак Обама после урагана «Катрина», «переходит от шока к трансу» быстрее, чем любая другая страна на Земле.

Но пока Тед терпел крах, моя жизнь налаживалась. Всего через несколько недель мой коллега Боб Вудрафф выступил в роли свахи. Он хотел устроить мне свидание вслепую с какой-то своей знакомой. Сначала я был скептически настроен. Мне не очень нравилась эта идея: она казалась мне немного жалкой. Но было трудно отказать Бобу – настоящему американскому герою и харизматичному красавцу, чья жизнь превратилась в бестселлер. Всего пару лет назад Вудрафф выжил после ранения в Ираке – когда Боб снимал репортаж, рядом с ним взорвалась самодельная бомба.

Тем более идею Боба активно поддерживала его жена, Ли, энергичная и веселая блондинка. Ли сказала мне: «Ее зовут Бьянка. Она красивая, она врач, и ты будешь полным дураком, если не согласишься». Эта Бьянка, по словам Боба и Ли, была врачом-ординатором Колумбийского университета. Вудраффы были знакомы с ее родителями. Что я мог сделать? Я согласился.

В вечер свидания я вышел из спортзала и направился в ресторан, когда мой телефон зазвонил. Это был Боб, который хотел убедиться, что я не собираюсь отказываться. «Слушай, – уверил он меня, – она классная».

Мы встречались в итальянском ресторане в Верхнем Вест-Сайде. Патологически пунктуальный, я пришел заранее и занял место у бара, рядом с парой банкиров из Нью-Джерси. Была середина декабря, и ресторан уже сиял рождественскими украшениями. Мой план был таков: я сижу у стойки, уставившись в свой смартфон, а Бьянка подойдет и, видимо, похлопает меня по плечу. Я бы тут же поднял взгляд, словно крутой и невозмутимый мужик. Но в итоге я так разнервничался, что все время ожидания тупо пялился на входную дверь.

Америка, как заметил тогдашний сенатор Барак Обама после урагана «Катрина», «переходит от шока к трансу» быстрее, чем любая другая страна на Земле.

Через несколько минут, когда она появилась, моя реакция была такой же, как и у моего кузена Энди – он, когда повстречал свою будущую жену, подумал: «Эту мне заверните с собой!» Боб не преувеличивал: Бьянка была прекрасна. У нее были золотистые волосы и пронзительные светло-голубые глаза, почти как у хаски.

Бьянка меня заинтриговала. И я, как всегда в таких случаях, засыпал ее вопросами о ее жизни. Она выросла в Манхэттене. Ее отец был врачом, а мать – художницей. Полгода назад она окончила медицинский факультет и попала в ад первого года ординатуры. Я также узнал за вечер, что она умная, увлеченная медициной, скромная, оптимистичная, смешливая, а еще она любит животных и десерты.

Пара бокальчиков в баре перешли в полноценный совместный ужин. Первое свидание стало вторым. Три месяца спустя Бьянка переехала в мою квартиру. В день, когда мы перевозили вещи, я восхитился, как ей удалось с помощью обаяния и дипломатии занять 60 % места в моем шкафу. Два месяца спустя мы взяли из приюта котов. Для этого зоозащитная организация потребовала наши характеристики. Когда мы позвонили моим родителям, чтобы они охарактеризовали нас проверяющим органам, мой шутник отец спросил, придется ли теперь «бабушке и дедушке» нянчиться с нашими питомцами.

Коты сразу стали объектом шуток и среди моих друзей на работе. Они сразу же решили, что я стал подкаблучником, ведь только женщины заводят котов. Друзья явно игнорировали исторические примеры мужчин-кошатников, таких как Эрнест Хемингуэй, Уинстон Черчилль и Доктор Зло. Когда Крис Куомо узнал о наших усыновлениях котиков, он спросил меня: «Ты уже писаешь сидя?»

Мне, ипохондрику, комфортно жилось под боком у врача. Более того, после почти десятилетнего существования в одиночестве, мне было весьма странно возвращаться из ванной в свою постель и находить в ней трех котов и одного человека, все из которых теперь имели равные права на эту территорию.

Рядом с Бьянкой мне постоянно хотелось дурачиться. Я никогда не чувствовал себя так комфортно рядом с кем-то. Я ходил по квартире, держа по недовольному коту в каждой руке, и напевал песни. Я придумывал для всех обитателей моего жилища нелепые прозвища. Когда Бьянка сидела в гостиной и пыталась работать, я включал на полную тяжелый рок и с глупой улыбкой ждал, когда она вбежит в комнату и будет ворчать.

Меня очаровывали контрасты Бьянки. Это была женщина, которая выписывала «Медицинский журнал Новой Англии»⁴⁸ и Us Weekly⁴⁹. Она прекрасно выглядела как в медицинском халате, так и в коктейльных платьях. Она могла отработать тридцатичасовую смену, во время которой делала кому-то сердечно-легочную реанимацию, управляла капризными коллегами и утешала скорбящие семьи, а затем возвращалась домой, чтобы недолго вздремнуть и потом приготовить фрикадельки в подливке по рецепту своей бабушки. Когда я уезжал в командировки, то, раскрыв чемодан в отеле, находил упакованные сандвичи и любовные записочки.

Я раньше никогда не влюблялся. Меня долго мучила мысль, что, возможно, я слишком эгоистичен для отношений. На вопрос, как узнать любовь, мне всегда говорили: «Поймешь, когда придет время». Но до этого я никогда не понимал. И вот теперь я вдруг понял. Как приятно было искренне говорить Бьянке «Хорошего тебе дня», беспокоиться о ее жизни и карьере, а не просто зацикливаться на себе. Я эгоистично подмечал, что моя избранница и умнее, и добрее меня, но общение с ней может сделать меня лучше.

Погружаться во всю эту романтику после десятилетия бесцельной холостяцкой жизни было странно. Но, с другой стороны, наши отношения позволяли мне сосредоточиться на работе. Бьянка замечала, что иногда я приходил вечером нахмуренный. «Что случилось?» – спрашивала она. «Ничего», – бормотал я, направляясь к дивану и включая телевизор. Я просматривал собственные репортажи и жестко их анализировал. Ей было тяжело не принимать мою грубость на свой счет. Более того, ей не нравилось видеть меня угрюмым; у нее была врачебная необходимость лечить. Бьянка сильно расстраивалась, когда не могла мне помочь.

Дело было не в том, что она не понимала мою «цену безопасности». Это была женщина, которая окончила медицинский факультет с отличием, была в элитной ординатуре и не останавливалась на достигнутом. Она тоже приходила домой измотанной. Но – справедливо или несправедливо – сама природа тревог и забот Бьянки заставляла меня чувствовать, что мои тревоги по сравнению с ее совершенно незначительны. Она плакала, когда теряла своих пациентов. Я же – ныл о том, что какой-то мой коллега получил сюжет, который хотел я. Или переживал, хорошо ли я выглядел в прямом эфире.

Я раньше никогда не влюблялся. Меня долго мучила мысль, что, возможно, я слишком эгоистичен для отношений.

Больше всего Бьянку раздражало мое ненормальное пристрастие к телефону – он был олицетворением больной фиксации на работе. Мобильный я держал под рукой во время ужина, на диване во время просмотра телевизора и на прикроватной тумбочке всю ночь. Моя спутница ловила меня на том, что я поглядывал на экран, пока говорил с ней, и смотрела укоризненно. В конце концов она убедила меня переместить это орудие пытки и его зарядное устройство подальше от кровати, пока мы спали.

Со смартфона я отправлял электронные письма Теду Хаггарду. Я писал ему примерно раз в месяц, отчаянно упрашивая его на эксклюзивное интервью. Но даже если бы он не согласился на съемки сюжета, меня по-человечески интересовало, где он и чем занимается.

Прошел почти год, прежде чем Тед ответил мне. Когда наконец я смог поговорить с ним по телефону, у него была невероятная история: 11-й по влиятельности американский евангелист по версии журнала Time теперь жил с семьей в убогой квартире в Аризоне, едва сводя концы с концами. Удивительно, но жена Хаггарда – Гейл – поддерживала его.

Больше всего Бьянку раздражало мое ненормальное пристрастие к телефону – он был олицетворением больной фиксации на работе.

Несколько месяцев спустя, в морозное январское утро, мы с Тедом встретились в Нью-Йорке для его первого телевизионного интервью после скандала.

Я нервничал, и это было заметно: мое лицо сразу же выглядит уставшим. И в тот день я выглядел изможденным. Я пытался прыгать, хлопать себя по щекам и стоять на холоде, но не мог это исправить. Мне было крайне некомфортно и трудно: я должен был взять острое интервью у человека, которого я знал и который мне нравился.

Для съемки Вонбо арендовал студию в центре города. Я сидел в мягком кресле напротив Теда – он расположился на диване. В отличие от меня, он казался совершенно спокойным перед предстоящим допросом. Хаггард откинулся назад, скрестил ноги. На нем был пиджак без галстука.

Я сразу же перешел к сути.

– Справедливо ли считать вас лицемером и лжецом? – спросил я.

– Да. Да, это так, – ответил он почти с энтузиазмом, как будто не мог дождаться, чтобы высказать это.

– Считаете ли вы, что должны извиниться перед вашей паствой? – спросил я.

– Абсолютно. И я извиняюсь, – сказал он. – Мне очень жаль, что я занимал такую позицию. Но я думаю, что так яростно защищал свои взгляды лишь потому, что сам страдал от внутренней борьбы.

Месяцы психотерапии, по его словам, все прояснили.

– Теперь я принял тот факт, что я верующий человек, но с проблемами, – сказал он. – Поэтому я не вписываюсь в общепринятые нормы.

Он утверждал, что ему не составляет труда оставаться верным своей жене.

– Сейчас речь не идет о внутренней борьбе. Я люблю свою жену. Я люблю свои интимные отношения с ней.

– Но вы не видите, как люди смотрят на это и думают: «Этот парень просто не может признаться себе в распутстве»?

– Конечно, но у каждого свой путь. Люди могут судить меня. Я считаю, что это справедливо, если они судят меня и думают, что я не могу объективно оценить самого себя.

Когда интервью закончилось, Тед вроде бы не был обижен на меня за то, что я поставил его в неудобное положение. Я выпил кофе с супругами Хаггард, и мы болтали так, будто ни скандала, ни обнажающего душу интервью никогда не было. Мы много говорили о том, каким может быть следующий шаг Теда. Обсуждались разные варианты. Но Хаггард поклялся: он никогда больше не будет проповедовать в церкви. Несколько месяцев спустя Хаггарды пригласили меня на обед – хотели посоветоваться, как презентовать телеканалу свою идею реалити-шоу, о котором мечтали. У них ничего не вышло, и тогда они открыли новую церковь.

Что меня больше всего поразило во всей ситуации с Тедом, так это не его подлая измена жене и даже не решение Гейл не подавать на развод. Несмотря на все лицемерие и обман Хаггарда, был лишь один вопрос, в котором он никогда не сомневался: его вера. «Я никогда не отрекался от Бога», – сказал он мне. Когда я указал на то, что именно его религиозные убеждения заставили его жить во лжи на протяжении стольких лет, он возразил, что это «культура ненависти» в современной американской церкви сделала это, а не основные учения самого Иисуса. В самые темные моменты, когда Хаггард жил в бедной квартирке в Аризоне, плакал каждый день в течение полутора лет и даже подумывал, не свести ли счеты с жизнью, его вера была его основным источником утешения. Она давала Теду ощущение, что его страдания являются частью более крупного плана. Пусть даже все на свете ненавидят Теда, но только не Бог. «Я точно знал, – сказал Хаггард, – что Бог заботится обо мне».

Я тоже пережил кризис, хотя не такой публичный и интенсивный. Кризис Теда заключался в изменах жене; мой – в позоре на всю страну перед камерой. Мы были в схожих ситуациях, но я завидовал Теду. Было бы чрезвычайно полезно иметь уверенность, как была у него, что все твои невзгоды не напрасны или являются частью какого-то великого замысла. Я читал исследования, которые доказывали: люди, постоянно посещающие церковь, как правило, счастливее остальных. И все из-за их убежденности, что мир наполнен смыслом, что страдания не беспричинны. Это помогало им справляться с неизбежными ударами судьбы.

До моего знакомства с Тедом я был самонадеянно уверен, что мне, в отличие от верующих, не нужны Важные Ответы на Сакральные Вопросы. Мне было хорошо находиться в неведении. Я не знал, зачем мы пришли в этот мир и что будет после смерти, и спал спокойно. Но теперь я понял: я мог не соглашаться с выводами людей веры, но, по крайней мере, они умели думать и делать выводы. Каждую неделю они тратили время, чтобы подумать о своем месте во вселенной, выйти за пределы матрицы и надеяться на некоторое будущее. И, как я понял, если ты никогда не смотришь вверх, то ты просто смотришь по сторонам.

Тед Хаггард научил меня понимать точку зрения верующих. Он также научил меня, что важно учитывать разные мнения. Конечно, я не отказывался от своих убеждений и не собирался волшебным образом поверить в то, что, на мой взгляд, не имело достаточно доказательств. Однако вопросы веры, которые Питер Дженнингс в свое время поручил мне освещать, постепенно просочились сквозь мою защитную стену неверия и скептицизма. Новое осознание подстерегало меня там, где я больше всего не ожидал.

Я тоже пережил кризис, хотя не такой публичный и интенсивный. Кризис Теда заключался в изменах жене; мой – в позоре на всю страну перед камерой.