Kitabı oxu: «Свадьба без жениха»

Глава 1

Автобус из Бреста шёл до Ломашей три часа сорок минут и остановился не у вокзала, а у магазина «Продукты 24». Вокзал в Ломашах закрыли лет десять назад, здание стояло за остановкой с заколоченными окнами. Никита сошёл последним. Водитель закрыл дверь, не оглянувшись, развернулся на обледенелом пятачке и ушёл обратно, оставив запах дизельного дыма и мокрой резины.

Первый снег выпал две недели назад и сошёл, а позавчера ночью лёг второй. Растаять он не успел: на дороге превратился в серую кашу с песком, а под заборами и на шиферных крышах лежал плотной коркой. Никита поставил сумку на землю и расстегнул пальто. В автобусе топили так, что рубашка прилипла к спине, а здесь через минуту стало холодно. Он достал из внутреннего кармана карточку.

Проверять её он начал в то утро, когда нашёл её на дне сумки, и с тех пор делал это утром и вечером, хотя знал, что за ночь ничего не меняется. Кремовый картон, размером с библиотечную каталожную карточку. Верхняя строка: «Дело № 2». Ниже: «Заглавие: Свадьба без жениха», «Заявитель: —», «Фигурант: Никита Павлович Соколов, архивист. Бывший следователь», «Основание: принятие долга по делу № 1 (Крутой Брод, колодец)». Последняя: «Срок: до первого снега». Буквы выведены тушью, штрих везде одинаковой толщины, без нажима и без наклона. Так подписывают чертежи, когда подпись не должна ничего сообщать об авторе. Ниже стояло «Должник:» и пустое место длиной с ладонь. Ещё ниже: «Плата: имя». Эта строка появилась позже, вместе с двумя последними: «Место: Ломаши, ул. Мельничная, 14» и «Повод: свадьба».

Срок вышел. Что это значит на деле, он старался не думать.

Слово «имя» беспокоило его больше остальных. Правило он знал по первому делу: имя — самая тихая плата. Человек, с которого её берут, не умирает и не пропадает с фотографий. Он просто перестаёт быть тем, о ком помнят. Мать смотрит на него и видит чужого, а документы, где стояла его фамилия, остаются на месте, только фамилии в них больше нет. Искать надо не человека, а пустоту, и уже по ней выходить на человека. Здесь нужны были и следователь, и архивист.

Он убрал карточку, поднял сумку и пошёл искать гостиницу.

Гостиница «Заря» занимала двухэтажное здание из силикатного кирпича в двух кварталах от остановки. Крыльцо с железными перилами, вывеска, с которой солнце сняло половину красной краски. Внутри пахло хлоркой, разваренной капустой и горячей пылью от батарей. На стойке лежал журнал в клеёнчатой обложке, стоял телефон с диском, на стене висели ключи на деревянных грушах. Администратор, женщина за шестьдесят в вязаном жилете и с очками на цепочке, ела гречку из пластикового контейнера и не прервалась, пока он не кашлянул.

— Одиночный. Три ночи.

— На свадьбу? — она отодвинула контейнер и достала бланк.

— По работе.

— Какая у нас работа. У нас свадьба. Грицуки дочку замуж выдают, полгорода уже съехалось. Два номера свободных осталось, и в обоих горячей воды нет.

Он заполнил бланк: фамилия, имя, отчество, номер паспорта, цель приезда — «командировка». Администратор взяла паспорт, посмотрела на фотографию, потом на него и стала переписывать данные в журнал.

— И за кого выдают? — спросил Никита, не поднимая головы.

Ручка остановилась. Не так, как останавливаются, когда не знают ответа. Скорее так, как останавливаются, когда ответ лежит на языке и не выходит. Она моргнула, посмотрела на ключи за спиной.

— Ну... за хорошего человека. Чего ж не за хорошего.

Она дописала строку и протянула ему ключ с цифрой семь. Никита уже взялся за грушу, когда понял, что ему нужно ещё кое-что. В номерах таких гостиниц стоит стакан на тумбочке и больше ничего, а ему хотелось горячего чая. Он повернулся к стойке и открыл рот.

Слова не было.

Предмет он видел: на подоконнике за спиной администратора стоял белый эмалированный, с синими цветами на боку, с носиком и свистком на крышке. Знал, для чего он: греть воду на плите. Знал даже, как он выглядит изнутри, с известковым налётом на дне. Названия не было. Не на кончике языка и не рядом, а на месте названия лежала пустая карточка, какую ставят в каталоге вместо выданной книги.

— Мне бы вон ту... — он показал пальцем. — Для воды. Греть.

— Чайник? — администратор посмотрела на него внимательнее, чем до этого.

— Да. Чайник.

Слово вернулось сразу и целиком, будто никуда не уходило. Это было неприятнее всего.

— Принесу после обеда, — сказала она.

Он поднялся по лестнице, отпер седьмой номер, положил сумку на кровать и записал в блокноте число и одно слово: «чайник». Рука была спокойной. Он отметил это отдельно.

Комната оказалась узкой: кровать с панцирной сеткой, шкаф, стол, окно во двор с видом на гаражи. Радиатор грел так, что к нему нельзя было прикоснуться, и форточка не помогала. Никита открыл окно пошире, выпил воды из-под крана, вода пахла железом, и спустился вниз.

До Мельничной было пятнадцать минут пешком. Ломаши состояли из одноэтажных домов за зелёными заборами, шиферных крыш и дымов из труб. Пахло берёзовым дымом, и этот запах перебивал даже дизельную гарь. На столбах висели объявления: «Картофель, лук, свёкла», «Куплю волосы дорого», «Ритуальные услуги, венки». Приезжего в таком городке обычно видно за квартал, но на него никто не смотрел. Всем было не до него. У каждого второго стояла открытой калитка, у каждого третьего что-то было в руках: мужчина нёс ящик с бутылками, женщина тащила таз, накрытый полотенцем, двое подростков катили на тележке доски. Город работал на одну субботу.

Дом четырнадцать он узнал по шуму. Двухэтажный, кирпичный, с зелёной жестью на крыше и гаражом на две машины. В профнастиловом заборе распахнуты ворота. Во дворе ставили шатёр: белый тент на металлическом каркасе, человек шесть в ватниках затягивали стропы и вбивали колышки в мёрзлую землю. Молотки били по железу ровно и звонко. Где-то тарахтел генератор. Из дома тянуло жареным луком и сладким дрожжевым тестом. Двое парней катили тачку с ящиками посуды, на повороте один ящик накренился, и они вдвоём удержали его, не сказав ни слова.

Никита остановился у калитки. Минуту на него никто не смотрел. Он по привычке пересчитал: восемь секций, по десять мест. Восемьдесят.

Он подошёл к бригадиру, коренастому мужику с рыжей щетиной, который сверял что-то по мятому листку.

— Хозяин дома?

— Григорич? Внутри, с сантехником возится. А вы по какому вопросу?

— Из района. Учёт мероприятий. Формальность.

— Это к Нине Петровне, — бригадир махнул листком в сторону шатра. — Она тут всем командует. Только по столам не ходите, у нас всё размечено.

— На сколько мест?

— Восемьдесят. Главный стол вон там, у торца. Молодым отдельно, на возвышении.

— Жених уже приехал?

Бригадир открыл рот и закрыл. Нахмурился, прищёлкнул пальцами, посмотрел на листок так, будто искал ответ там.

— Жених... Ну, будет жених. К субботе будет. Всё как положено. Вы к Нине Петровне идите.

«Не знаю» он не сказал. Не сказал и «забыл». Сказал «будет» и «как положено». Так говорят о том, что не проверяли, а приняли на веру.

В шатре пахло новым брезентом, сырым деревом и холодной землёй. Длинные столы из ДСП пока стояли без скатертей, стулья в пищевой плёнке были сложены у стены. За дальним столом женщина лет сорока пяти в синем фартуке раскладывала приборы: вилка слева, нож справа, тарелка в центре. Она работала быстро, не глядя, и шевелила губами. Никита подошёл ближе и услышал счёт.

— ...семьдесят девять, восемьдесят, восемьдесят один. — Она остановилась. Положила вилку. Пересчитала тарелки на столе, потом стулья вдоль ряда. — Восемьдесят.

Она взялась за приборы заново. Снова вышло восемьдесят один. Лишний комплект лежал отдельно от остальных, у торца главного стола, на пустом месте, где не было стула. Женщина посмотрела на него, потом на Никиту, и в её лице не было ни удивления, ни раздражения, только усталость.

— Пусть лежит, — сказала она сама себе. — Мало ли. Гости бывают нечаянные.

Она вытерла вилку фартуком и положила её ровно, параллельно ножу.

— Нина Петровна где? — спросил Никита.

— В доме, сейчас придёт. Подождите там, у входа.

У входа в шатёр на табурете лежал планшет с зажимом, поверх него шариковая ручка на верёвочке. Никита не стал оглядываться. Он не брал планшет в руки, только развернул его к себе, как разворачивают чужое меню.

Список был напечатан на принтере: два листа, скреплённых скобой, сверху «Рассадка. Суббота». Столы по номерам, фамилии столбиком. Стол № 1, головной. Первой строкой: «Грицук Григорий Остапович». Второй: «Грицук Нина Петровна». Третьей: «Грицук Ефросинья Остаповна». Четвёртой: «Грицук Леся Григорьевна».

Пятая строка была перечёркнута. Не ручкой: тушью, тонким пером, по линейке, одной прямой линией от начала до конца, без нажима и без дрожи. Сквозь линию букв не было видно. Там, где печатный текст стоял в соседних строках, бумага была белее остальной, как после корректирующей жидкости, только без бугорков и без разводов. Справа, на поле, одно слово: «Погашено».

Буквы были одинаковой толщины. Без нажима, без наклона.

Никита достал карточку и положил её на край планшета рядом с листом. Заглавная «П» в слове «Погашено» и заглавная «П» в слове «Плата» совпали до толщины штриха.

Нина Петровна вышла из дома минут через десять. К этому времени Никита вернул планшет на табурет под тем же углом, под каким его нашёл, и стоял у входа в шатёр, разглядывая растяжки. Хозяйка оказалась женщиной лет пятидесяти, сухой и быстрой, в вязаной кофте поверх домашнего платья. В одной руке она держала телефон, в другой связку ключей.

— Вы из района? Мне сказали.

— Из архивного отдела. Проверяю документы к регистрации.

— Регистрация в пятницу, у Тамары Ивановны. Всё подано, всё оплачено. — Она сказала это ровно, как говорят о давно решённом. — Что вам ещё нужно?

— Задать невесте несколько вопросов. Минут десять.

Нина Петровна посмотрела на часы в телефоне, потом на шатёр, где снова застучали молотки.

— В два у неё примерка. Второй этаж, последняя дверь.

Она пошла к дому и не проверила, идёт ли он следом.

В прихожей пахло луком, тестом и сырыми пуховиками, которые висели на вешалке плотной стеной. Из кухни доносился стук скалки и женские голоса, говорившие одновременно и ни о чём: про муку, про то, что сметаны мало, про соседку, у которой не вышел холодец. Никита прошёл мимо открытой двери. На кухонном столе стояла сушилка, на верхней полке кружки, перевёрнутые вверх дном, одна к одной.

Лестница была деревянная, крашеная, ступени скрипели через одну. Наверху был узкий коридор с тремя дверями и линолеумом в клетку. На стене висели фотографии в рамках: школьная линейка, выпускной, мужчина в военной форме, должно быть, дед. Последняя дверь была приоткрыта.

Леся Грицук сидела на кровати в домашнем свитере, с шитьём на коленях. Белое платье висело на дверце шкафа, в чехле до пояса. Ей было лет двадцать семь, светлые волосы убраны в хвост, лицо уставшее, без косметики. Она подняла голову не сразу, докалывала крючок к подолу и закончила стежок.

— Мама сказала, из района. — Она откусила нитку. — Садитесь. Стул завален.

Он снял со стула пакет с лентами и сел. Назвался: Никита Соколов, архивист, смотрит бумаги по регистрации. Достал блокнот. Комната была обычная, девичья, переделанная под жильё взрослой женщины: книжная полка, ноутбук, на подоконнике герань, на стене календарь районной типографии.

— Какие бумаги? — спросила Леся. — Заявление мы подавали в июле. Всё прошло.

— Мне нужны уточнения для картотеки. Фамилия, имя, отчество жениха, как в паспорте.

Она кивнула, как на простой вопрос, и открыла рот.

— Он... — сказала Леся и замолчала.

Никита не торопил. Он смотрел на её руки. Пальцы продолжали разглаживать подол и не остановились. Остановилось лицо: глаза ушли вправо и вниз, туда, где ищут забытое, потом вернулись.

— Он высокий, — сказала она. — Нет, не очень. Выше меня. Мой... — Она слегка нахмурилась, как человек, слышащий собственные слова со стороны. — Мой будущий муж. Простите. Сейчас. Это нервы. В последние дни меня всё путает.

— Что именно?

— Слова. Могу забыть, как называется вот это, — она показала на катушку ниток. — Потом вспоминаю. А тут...

— Как давно?

— С августа. Или раньше. — Она вздохнула. — Мама говорит, я просто устала.

Он записал: «имя не называет, подставляет «он», «мой»». Подчеркнул дважды.

— Где вы познакомились?

— На... — Она посмотрела в окно. Во дворе стучал молоток. — Не помню. Это глупо, да? Помню, что было лето. Помню, что жарко. Помню, что я стояла у калитки и... Дальше пусто. Как будто плёнку вырезали.

— Кто подавал заявление в ЗАГС?

— Вместе. Наверное, вместе. Я не помню, как расписывалась.

Говорила она без паники и без слёз. Так говорят о неудобстве, которое тянется давно и к которому привыкли.

— Вас это беспокоит?

— Я не беспокоюсь, — сказала Леся. — В этом и странность. Я должна беспокоиться, а чувствую только... — Она встала, подошла к окну и повернулась спиной к двору. — Только по утрам.

— Расскажите про утра.

— Я встаю в шесть. Все спят. Спускаюсь на кухню, включаю чайник. И достаю две кружки. Одну белую, свою. Вторую с синей полосой, из другого набора, у нас таких больше нет. Ставлю на стол. Кладу в обе пакетики. И смотрю на вторую. А потом убираю её обратно в шкаф. Каждое утро. Две недели, может, месяц. Мама говорит, нервы. Папа говорит, ерунда. Баба Фрося ничего не сказала. Она просто переставила кружку на полку так, чтобы та была на виду.

— Кружка сейчас там?

— Над мойкой, левая створка.

Он записал: «две кружки, вторая из другого набора». Леся села обратно и показала левую руку.

— И ещё вот это.

Кольцо было гладкое, золотое, шириной миллиметра четыре. Она сняла его не сразу, дёргая через сустав, повернула к свету и протянула ему.

— Я его не снимаю. Мама говорит, оно с детства. Но у меня никогда не было колец. Посмотрите внутри.

Он взял кольцо двумя пальцами. Металл был тёплым. По внутреннему ободку шла гравировка: ни вязи, ни даты, только цифры, мелкие, ровные, нанесённые очень тонким резцом или лазером.

«№ 2-0311».

Никита поднёс кольцо к глазам. Все штрихи были одной толщины. Двойка стояла без завитка и без нажима, как на карточке в его кармане. Так не гравируют подарок любимому человеку. Так маркируют вещь, которую кто-то собирается сдать по описи.

— Что это? — спросила Леся. — Я думала, дата. Но такой даты нет. Я проверяла по календарю. Ни в этом году, ни в прошлом.

— Номер, — сказал он. — Возможно, номер учётной записи.

— Чьей?

— Пока не знаю.

Он вернул кольцо. Леся надела его, снова дёрнув, и сжала руку в кулак, будто боялась, что оно исчезнет.

— Вы не удивились, — сказала она. — Любой бы сказал: вы шутите. Или позвал бы маму. А вы записали.

Никита закрыл блокнот.

— Не удивился.

— Вы можете проверить, что со мной не так? — Она произнесла это тихо, без просьбы в голосе, как называют адрес. — Я не прошу ничего решать. Только проверить. Чтобы кто-то посмотрел и сказал: вот здесь болит. Или: здесь ничего нет.

— Проверю. Но сначала один вопрос.

— Да.

— Что вы помните о нём? Не имя. Любую мелочь.

Она зажмурилась и потёрла переносицу. С лестницы позвали: «Леся, в два примерка, не забудь!», и она не ответила. Прошла минута. Внизу что-то упало и покатилось, женские голоса вскрикнули и рассмеялись.

— Запах, — сказала Леся. — Резкий, чуть кислый. Такой, как от туши, которой чертят. Я его сначала не могла определить. А потом нашла.

Она встала, опустилась на колени у комода и открыла нижний ящик. Достала лист, сложенный вчетверо. Развернула на кровати. Это была калька, большая, с заломами, исчерченная тонкими линиями. Никита подошёл ближе. Запах туши почувствовал даже он.

На листе была мельница: деревянный сруб на каменном основании, водяное колесо, лоток, плотина с затвором, крыльцо в три ступени. В углу рамка со штампом, но поля в ней оставались пустыми. Ни фамилии, ни подписи, ни даты.

— Мама не знает, откуда это, — сказала Леся. — Я тоже. Но когда я держу этот лист, я знаю одно. Он работал на этой мельнице.